|
- Никакой веры у меня нет. Потому никому я, никому не верю, окроме себе, - так же быстро и решительно ответил старик. - Да как же себе верить? - сказал Нехлюдов, вступая в разговор. - Можно ошибиться. - Ни в жизнь, - тряхнув головой, решительно отвечал старик. - Так отчего же разные веры есть? - спросил Нехлюдов. - Оттого и разные веры, что людям верят, а себе не верят. И я людям верил и блудил, как в тайге; так заплутался, что не чаял выбраться. И староверы, и нововеры, и субботники, и хлысты, и половцы, и беспоповцы, и австрияки, и молокане, и скопцы. Всякая вера себя одна восхваляет. Вот все и расползлись, как кутята {Кутята - щенки. (Прим. Л. Н. Толстого.)} слепые. Вер много, а дух один. И в тебе, и во мне, и в нем. Значит, верь всяк своему духу, и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе, и все будут заедино. Старик говорил громко и все оглядывался, очевидно желая, чтобы как можно больше людей слышали его. - Что же, вы давно так исповедуете? - спросил его Нехлюдов. - Я-то? Давно уж. Уж они меня двадцать третий год гонят. - Как гонят? - Как Христа гнали, так и меня гонят. Хватают да по судам, по попам - по книжникам, по фарисеям и водят; в сумасшедший дом сажали. Да ничего мне сделать нельзя, потому я слободен. "Как, говорят, тебя зовут?" Думают, я звание какое приму на себя. Да я не принимаю никакого. Я от всего отрекся: нет у меня ни имени, ни места, ни отечества, - ничего нет. Я сам себе. Зовут как? Человеком. "А годов сколько?" Я, говорю, не считаю, да и счесть нельзя, потому что я всегда был, всегда и буду. "Какого, говорят, ты отца, матери?" Нет, говорю, у меня ни отца, ни матери, окроме бога и земли. Бог - отец, земля - мать. "А царя, говорят, признаешь?" Отчего не признавать? он себе царь, а я себе царь. "Ну, говорят, с тобой разговаривать". Я говорю: я и не прошу тебя со мной разговаривать. Так и мучают. - А куда же вы идете теперь? - спросил Нехлюдов. - А куда бог приведет. Работаю, а нет работы - прошу, - закончил старик, заметив, что паром подходит к тому берегу, и победоносно оглянулся на всех слушавших его. Паром причалил к другому берегу. Нехлюдов достал кошелек и предложил старику денег. Старик отказался. - Я этого не беру. Хлеб беру, - сказал он. - Ну, прощай. - Нечего прощать. Ты меня не обидел. А и обидеть меня нельзя, - сказал старик и стал на плечо надевать снятую сумку. Между тем перекладную телегу выкатили и запрягли лошадей. - И охота вам, барин, разговаривать, - сказал ямщик Нехлюдову, когда он, дав на чай могучим паромщикам, влез на телегу. - Так, бродяжка непутевый. XXII Выехав в горку, ямщик обернулся. - В какую гостиницу везти? - Какая лучше? - Чего лучше "Сибирской". А то у Дюкова хорошо. - Куда хочешь. Ямщик опять сел бочком и прибавил хода. Город был как и все города: такие же дома с мезонинами и зелеными крышами, такой же собор, лавки и на главной улице магазины и даже такие же городовые. Только дома были почти все деревянные и улицы немощеные. В одной из наиболее оживленных улиц ямщик остановил тройку у подъезда гостиницы. |
