— Мне кое-что известно и домыслить остальное не составляет труда. — Пальцы Тая вновь сжались, но не причинили ей боли. — Ты слишком чувствительна. Все накручиваешь и накручиваешь, страдаешь, изводишься себя, неважно, идет ли речь о чем-то существенном или нет, мучаешься угрызениями совести, даже если тебя принудили или подбили на что-то, ведь так?

Вздрогнув от его слов, Трейси приглушенно вскрикнула, на глаза навернулись слезы.

— Мне не… вынести… — Голос у нее сорвался, и она снова нетерпеливо шевельнулась. Таю пришлось избавить ее от своего веса. Трейси присела на краю дивана, а потом поднялась и стала ходить по комнате. Внезапно почувствовав холод, она обхватила себя руками.

Она боялась встретиться взглядом с Таем, но кое-как выдавила из себя:

— Ты для меня… самый главный человек. — Признаться в этом было крайне рискованным шагом. — То, как ты отнесешься к этому, значит для меня… все. Я не в силах рассказать тебе, потому что…

Тай вскочил, подошел к ней сзади. Его сильные руки обвили ее и нежно прижали к себе.

— Попробуй, Трейси. Я не предам тебя. — Он прижался губами к ее уху. — Когда я был маленьким, мама, бывало, говаривала, что секреты — странная вещь, — мягко произнес он, и Трейси плотно сжала веки, прислушиваясь к грубоватому тембру его низкого голоса. — В некоторых — маленькие радости и волнения. Например, когда затевается вечеринка для доброго друга втайне от него. Такие секреты недолговечны, и их трудно утаить, потому что ничего не стоит поддаться возбуждению и проговориться. — Тай нежно прижался щекой к ее щеке и заговорил еще тише: — Бывают секреты, за которыми скрываются трагедии и которые люди хранят за семью печатями, но, поделившись ими с друзьями, переживают уже не так мучительно, и они уже не могут так терзать сердце.

О господи, как он ласков! Даже ребенок не смог бы почувствовать себя в большей безопасности, и Трейси вдруг показалась себе ребенком, испуганным, одиноким ребенком, которому хочется, чтобы кто-то уделил ему внимание и помог пройти через все испытания.

— Бывают скверные тайны, — продолжил Тай мрачно. — Они могут казаться нам жуткими, и чем дольше мы их скрываем, тем страшнее они становятся. Потому что на самом деле скрыть ничего невозможно. От этих тайн только новые несчастья плодятся. Они губят все на свете. Они больно ранят и терзают человека, становятся в его воображении непереносимыми, убийственными. Кончается же тем, что какой-то ничтожный секретик раздувается до размеров невероятного замшелого чудища ростом до небес и разрушительного, как атомная бомба.

Слезы закапали из глаз Трейси легко, как в детстве. Самые туманные воспоминания о далеком прошлом приобрели постепенно отчетливую форму, на нее напала невероятная грусть, и она размякла.

— Такое рассказывают детишкам для поучения, но порой и взрослые могут найти кое-что полезное в таких незатейливых рассуждениях. Загвоздка только в том, как точно узнать, что надо скрывать, а что и яйца выеденного не стоит.

Трейси тронуло то, как Тай старался разговорить ее, и она почувствовала, что напряжение спадает. Ее изумило, что мужчина, такой огромный, грубоватый и мужественный, как Тай, может быть так нежен, что его сочувствие к другому человеку может быть столь глубоким. Этим он похож на Сэма Лэнгтри, однако то, что роднит Тая с ее отчимом, выразилось в нем еще сильнее и заметнее.

Она повернулась в его объятиях и устремила на него глаза, полные слез. Провела рукой по его худощавой щеке и потянулась к нему, чтобы поцеловать. В этом не было ничего чувственного — только всепоглощающая нежность, которую она испытывала к нему.

Когда она отстранилась и открыла глаза, в его взгляде было удовлетворение.