— Вот этого я и ждал, Трейси, — произнес Тай хрипловатым голосом. Он немного помолчал. — Если тебе будет удобнее говорить, прогуливаясь верхом на лошадях, то можно сделать и так. Или пройтись. Или просто остаться здесь.

Ему хотелось, чтобы она чувствовала себя раскованнее, но было ясно, что он настроен узнать все. Неизбежность этого тяжким грузом давила на Трейси. А может, он и прав. Может, она слишком долго хранила свои тайны. Они и вправду выросли до небес. Они как мина с запущенным часовым механизмом, который нельзя остановить.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Трейси застегнула блузку. Поговорить все-таки лучше в доме. Тогда, если Тай не захочет видеть ее после этого, можно будет просто собрать вещички и уйти.

Тай сел на диван, а Трейси примостилась на журнальном столике перед ним, до боли сжав ладони, не в силах встретиться с Таем глазами.

— Ну, что же случилось сегодня, Трейси? Из-за чего ты так нервничаешь?

Она подняла на него глаза, но тут же отвела.

— Рамона заявилась в мою квартиру, когда я была там. Ей позарез нужны деньги и я. Если ты имеешь хоть какое-нибудь представление о моей маме, то знаешь, что она всегда получает то, что ей нужно.

— Она и тебя может получить?

Вопрос был резонным, но Трейси догадалась, что ответ Таю и так ясен.

— Нет, ни за что, — ответила она и почувствовала, что ее нервное возбуждение проходит.

Что бы ни случилось, как бы Тай ни отреагировал, на сей раз она все ему расскажет. Она так устала носить это в себе, так извелась от той власти, которую прошлое возымело над ней, так измучилась от страха, что все откроется! Она презирала свой образ жизни, свои поступки. К этому не будет возврата. Но если Тай хоть отчасти окажется тем человеком, каким она его представляла — таким, каким ей хотелось, чтобы он был, — он должен обо всем узнать.

— Может, тебе станет легче, если ты узнаешь: я выяснил многое, мне известно, что твоя мама использовала в своих целях многих мужчин, что она использовала и тебя.

Трейси еще крепче сцепила руки.

— Ты разузнал о ней, но, наверное, не стал наводить справки обо мне, о том, что я вытворяла. — Ей наконец удалось заставить себя встретиться с Таем взглядом и не отводить глаз несколько мгновений. — Я была лгуньей и воришкой и пособничала ей. Я делала то, что она велела, и никому не признавалась. Сначала потому, что некому было говорить. А позже потому, что мне стало стыдно. У меня никого, кроме нее, не было, и я боялась, что она бросит меня где-нибудь на дороге или ее арестуют и отправят в тюрьму. — Трейси почувствовала, что к ней возвращается прежняя неловкость, и беспокойно отвела глаза. — Ты и представить не можешь, как страшно оказаться в еще более бедственном положении, когда твоя жизнь и так сущий кошмар. А когда уверуешь, что ты такая никчемная, что даже собственная мать поговаривает о том, как бы избавиться от тебя, то постараешься делать все, что она велит, даже если тебя постоянно мучает совесть.

От Тая веяло таким ледяным безмолвием, что Трейси готова была совсем упасть духом. Она чувствовала, как к голове прилила кровь и резко ударила в глаза.

— К тому времени, когда мне исполнилось четыре года, я уже крала драгоценности в ювелирных магазинах и универмагах. Капризный ребенок, устраивавший истерики и переворачивавший поднос с дорогими украшениями, только что вынутыми клерком из ящика с замком, поднимал жуткую сумятицу, которая вызывала у окружающих раздражение, однако оказывалась весьма эффективной. Если девчушку поймают с дорогим украшением в руке или в кармане, это простительно, ведь ей только четыре года. Слишком мала, чтобы знать, что хорошо, а что плохо. А уж мамочка ее в таком ужасе, чувствует себя такой виноватой! — Трейси поднялась, не в состоянии усидеть на месте.