Ли Хан грустно усмехнулась. Несмотря на свое происхождение, Левеллин был хорошим человеком, но все слова, которыми он пытался ее утешить, лишь подчеркивали, насколько они не похожи друг на друга. На Звездных Окраинах было слишком мало обитателей. Слишком большая или слишком маленькая сила тяжести и враждебная к человеку среда обитания препятствовали деторождению. Потребовалось несколько поколений, чтобы биологические процессы полностью приспособились к новым условиям, и ни одной шанхайке даже не пришло бы в голову зачинать ребенка с потенциально смертоносной наследственностью. Дети в мире Шанхай были огромной ценностью, гарантией продолжения рода, а не новым бременем, налагаемым на ресурсы перенаселенного мира. Умом Ли Хан могла смириться с тем, что сказал ей Левеллин, сердцем же – никогда.

Она медленно покачала головой, чувствуя, как боль отступает перед лицом принятого решения. Чтобы остаться верной себе и своей культуре, она могла сделать только одну вещь. От мысли об этом сердце стало меньше болеть, но ничто не могло победить теперь ее глубокое горе.

Время в госпитале тянулось медленно. Ли Хан никогда не приходилось проводить в праздности так много дней, и она чувствовала, что отстает от жизни. Ее боевая группа была расформирована. Пережившие сражение «Ятаган» и «Шмель» отремонтировали и перевели в другие соединения. Спасшиеся с мостика «Черной Стрелы» тоже ожидали назначения на другие корабли. Цинг Чангу предстояло лечиться почти так же долго, как и самой Ли Хан, а Эстер Кейн погибла вместе со своим кораблем. Роберт Томанага спасся, но ему еще много месяцев предстояло учиться ходить с механической ногой.

Лишь Дэвид Резник вышел из схватки целым и невредимым. Он был единственным посетителем, которого на протяжении двух недель допускали к Ли Хан, и общение с ним опечалило ее. Тело его не пострадало, но милая юношеская непосредственность пропала начисто. Ему пришлось повзрослеть за одно ужасное мгновение, и Ли Хан благодарила судьбу хотя бы за то, что он не озлобился. На самом деле она даже чувствовала в нем какую-то невидимую силу, силу человека, который один раз в жизни испытал такой сильный страх, что больше ничего не боится. Оставалось только надеяться, что она не ошибается и это действительно сила, а не хрупкий ледок, под которым зияет бездна панического ужаса перед жизнью. В тот момент, когда Резник ее навестил, Ли Хан очень плохо себя чувствовала, и его визит был таким кратким, что о нем сохранились очень смутные воспоминания, и все же ей казалось, что она поняла состояние Дэвида правильно.

Ли Хан потеряла не только половину своего штаба, но и половину остальной команды, и мысли об этих жертвах не давали ей покоя. Только на «Черной Стреле» погибло более четырехсот человек.

Из экипажей «Алебарды» и «Шершня» не спасся вообще никто, а из команды «Арбалета» – лишь двенадцать человек. Историки будут писать, что операция увенчалась блестящим успехом, но за него заплатили своими жизнями две тысячи восемьсот человек, и Ли Хан испытывала глубокую печаль, думая о погибших во время бесконечных часов своего одиночества.

Дни тянулись невыносимо медленно, но Ли Хан все-таки поправлялась. Неопровержимое доказательство этому она получила на третьей неделе своего пребывания в больнице. Раздался мелодичный звук гонга, дверь в палату отворилась, и Ли Хан расцвела в невольной улыбке, подняв глаза от экранчика, на котором читала книгу, и увидев коммодора Магду Петрову.

– Ли Хан! – Магда протянула ей руку, с озабоченным видом созерцая печальное зрелище, которое та представляла собой.