В его собственных покоях бурлила суматоха. Утхайемцы и слуги пестрым клубком окружили Киян. Она слушала их беспокойное квохтанье с выражением серьезнейшего участия, и никто, кроме мужа, не мог бы догадаться, что на самом деле происходящее забавляет ее. Руку она положила на плечо тому самому слуге, мимо которого Ота прокрался ночью. На лице у того не осталось и намека на сонное умиротворение.
— Любезные подданные, — прогремел Ота, заставив их разом обернуться, — вы что-то потеряли?
Все до единого замерли в позах нижайшего почтения. Ота ответил привычным жестом, так же, как отвечал по сто раз на дню.
— Высочайший, — промямлил Господин вестей, — мы явились пробудить вас и обнаружили, что кровать пуста.
Ота заметил, что Киян вздернула бровь, как бы говоря, что слово «пуста» относилось лишь к отсутствию мужа, а она сама с большим удовольствием поспала бы еще.
— Я гулял, — ответил он.
— Мы не успеем приготовить вас к аудиенции с посланником Тан-Садара.
— Отложите ее. — Ота прошел сквозь толпу к дверям спальни. — Все, что на сегодня намечено, отменяется.
Господин вестей разинул рот, словно пойманный лосось. Ота жестом спросил его, нужно ли повторять сказанное. Тот ответил позой смирения.
— Завтракать я буду здесь, — продолжил Ота, обращаясь к остальным. — И пошлите за моими детьми.
— Наставники Эи-тя… — начал один из придворных, но под взглядом хая умолк, словно забыл, что хотел сказать.
— Я намерен провести день с родными.
— Но, высочайший, пойдут слухи, — возразил другой. — Начнут говорить, что мальчик опять сильно кашляет.
— К завтраку подайте черный чай, — сказал Ота. — И вообще, принесите чай сразу. Мне нужно согреться.
Он вошел в покои. Киян последовала за ним и закрыла за собой дверь.
— Тяжелая ночь?
— Не мог заснуть, — ответил он, усаживаясь возле очага. — Только и всего.
Киян поцеловала мужа в макушку, где, как она заверила его, волосы уже начали редеть, и вышла из комнаты. Послышался мягкий шорох одежд. Киян переодевалась, мурлыкая под нос какую-то песенку. Тепло очага ласковой рукой гладило ступни Оты. Он прикрыл глаза.
Ничто не вечно. Всему придет конец. И дворцам. И даже башням. Он попытался представить, как мог бы жить, если бы в мире не было Мати — кем бы он стал, чем занимался, — и вдруг ощутил в груди каменную тяжесть. Как поступить, если башни рухнут? Куда идти? А может, и пойти будет некуда?
— Папа-кя! — звонко крикнул Данат. — Я гулял во втором дворце и попал в комнату, где никто еще не бывал. Смотри, что я нашел!
Ота открыл глаза и повернулся к сыну, чтобы рассмотреть игрушку из бечевы и дерева. Эя пришла полторы ладони спустя, когда на тонкие гранитные ставни упало солнце. В тот день Ота больше не вспоминал о могиле отца.
Маати решил, что Атай-кво не нравится ему, потому что вообще никому не может нравиться. Нет, в его поведении, словах, манерах, привычках не было ровным счетом ничего раздражающего. Но ведь живут на свете очаровательные негодяи, которых все любят, несмотря ни на что. Значит, чтобы уравновесить их, должен был родиться Атай. Маати смог терпеть его целых три недели только благодаря водопадам похвал и восторга, которые Атай без устали на него изливал.
— Теперь все изменится, — сказал посланник однажды, когда они сидели у Семая на крыльце. — Мы превзойдем Вторую Империю. Начнется новая эра.
— А как хорошо предыдущая кончилась, — с обычной иронией пророкотал Размягченный Камень. |