— Ты угадал. — холодно ответил Румистэль. — Отсюда прямо я направлюсь к трём вершинам, стоящим посреди пустынного и мрачного места. Те есть не что иное, как окаменелые останки древних великанов, которые более не ходят по Селембрис.

Всадники остановились и огляделись: солнце близилось к закату, а по земле пролегали уже длинные фиолетовые тени. Степь погружалась в ночной мрак, отдавая накопленное за день тепло и источая острый дух полыни. Где взять ночлега? Расположиться в поле у костра?

Взгляд Ратмира обошёл вокруг и устремился к бедной хижине, примкнувшей у реки. Лёгонький дымок едва заметно колыхался над низкой трубой — в жилище кто-то был и этот кто-то готовил на огне. За домиком виднелась изгородь, и в вечернем сумраке угадывался за этой плетёной из лозы преградой небольшой сад. Ещё дальше зрело колосилась рожь, а у реки приткнулась утлая лодчонка.

— Ну вот и место для ночлега. — заметил хан Ратмир. — Хозяин так беден, что едва ли откажется за горсть монет предоставить свою постель для двух богатых путников. А сам он будет рад всю ночь сидеть снаружи, сторожа двух наших жеребцов и успокаивать твою кобылу. На что она нужна нам? Давай оставим будущую роженицу и её приплод неясной масти в уплату за ночлег — хозяин беден и явно будет рад. А мне уж надоело тащиться шагом из-за её большого живота. Вот, право, женщины! Пока юны, собою представляют тайну, а как кого допустят в свою святыню, так сразу превращаются в обузу — толсты, неповоротливы, тупы, капризны и унылы! Нет, Румистэль, ты меня не убедил: нет женщины, что ввергла бы меня в печаль, подобную той, что ты прячешь в своём сердце и которую столь тщательно хранишь от моих глаз! До завтра затихаю, а утром снова в скачки за приключениями и забавой!

С этими словами хан Ратмир резво полетел к избушке, оставив Румистэля идти шагом из-за беременной караковой кобылы — той уж скоро приспело разродиться, и бедное животное стонало из-за бессердечия хозяина, который вместо отдыха тянул её в дорогу.

Ратмир несётся к дому, весёлым криком оповещая обитателя жилища о том, что предстоит ему принять под своим кровом двух путников усталых и предоставить им помимо своей постели горячий ужин у своего очага. Горшки кипят, еда шкворчит, а два голодных витязя уже спешат к накрытому столу! Что может быть святее бескорыстного гостеприимства! Гость свят — он есть посланник от богов! Эгей, хозяин, спеши исполнить долг!

Тут со всего скоку хан осадил коня — из бедной хижины вышел не мужчина, степенный пахарь или пожилой рыбак. Не сгорбленная трудами и годами ветхая старуха. Вышла дева — высокая и стройная, с распущенными чёрными кудрями. Она готовилась ко сну и прибирала на ночь свои прекрасные и длинные власа.

Как глянула хозяйка дивного жилища на Ратмира, так и обомлел он — таких необыкновенных глаз ни разу не встречал он ни у одалисок, ни у гурий, что толпою окружали его во дворце у моря. Томно-нежные, с лёгкой поволокой, они заневолили юношу и увлекли — ему казалось, что уже плывёт он в облачно-пуховой колеснице по небосводу и райские пери поют ему с обеих сторон в уши и обещают радости любви.

Не помнит хан, как очутился на земле, не знает, как вошёл в бедное жилище, но показалось ему, что звук небесных труб позвал его — так нежен и сладок был голос незнакомой девы. Хан трепетал от сладких ожиданий, он млел в восторге. Глаза прекрасной девы лишили его всех иных желаний, помимо страстного томления по обладанию этой чудной устрицей, что пряталась от внешних взоров в той безобразной раковине, что называлась её домом. Одна, вдали от всех, она жила среди полей. Днём поднимала парус и выходила в лодке, оглашая пустынные просторы дивной песней.