Ничего не было сказано об обстоятельствах, при которых Гилл Кортни снова повстречал жену. Его мать и сестры решили, что он ездил за ней на остров Уайт. Но ей припомнили отъезд после так называемой смерти мужа, и не упускалась ни одна возможность сделать ее существование еще более невыносимым.

Зима 1648 года тянулась бесконечно долго. Страна вся клокотала, когда короля захватили на острове Уайт и доставили в Виндзор. 30 января 1649 года он был казнен на специально сооруженном у Уайтхолла эшафоте. Джинни, потрясенная этой новостью, сырым февральским днем вышла из дома и поехала к морю. Казалось, прошла вечность с тех пор, как король удостоил ее аудиенции в замке Кэрисбрук, где она взяла его послание и поклялась защищать его дело. Точно так же вечность отделяла ее и от того дня, когда она обедала в Уайтхолле с только что назначенным генералом парламентских сил. Где сейчас Алекс? Поддержал ли он казнь короля? Здоров ли? Перед ее мысленным взором возникали его зеленовато-карие глаза — то полные нежности и любви, то раздраженно сверкающие; она вспоминала ласковые прикосновения его рук. Сейчас ей казалось, что она потеряла смысл существования.

Море серыми волнами билось о каменистый берегу пещеры в виде подковы в неизменном ритме, который не могли нарушить никакие несчастья в мире. Оно словно манило ее. Она могла заплыть подальше, туда, где было сильное течение. Вода была достаточно холодной, чтобы сковать руки и ноги даже опытного пловца, и через некоторое время она погрузилась бы в колыбель забвения…

Каждый день она вставала с мыслью, что, может быть, именно сегодня Алекс приедет на Буцефале, постучит в парадную дверь, подхватит ее и увезет с собой. Нет, конечно, он не приедет; она покинула его без единого слова, без малейшей надежды на то, что они когда-нибудь будут вместе. Только не при жизни Гилла Кортни. Но даже понимание невозможности осуществления этой мечты все равно не мешало ей грезить. Эта мечта защищала ее от уколов и нападок родственников и ежевечерней жестокости мужа, который в гневном бессилии называл ее шлюхой и обвинял во всем. Ночи напролет она лежала без сна, тоскуя по утраченной любви и страсти.

Холодное серое море вновь манило ее к себе, обещая избавление. Джинни решительно отвернулась от этого приглашения. Положение, в котором она оказалась, было в основном делом ее собственных рук, а раньше она никогда не испытывала недостатка в мужестве. Прекрасно было бы отдать жизнь, как это сделали Питер Эшли, Джек Кальверт, Дикон и многие другие, но самой прервать ее только потому, что все обернулось не так, как ей хотелось, было бы трусливым поступком, который перечеркнул бы жертвы всех остальных.

Вернувшись в дом, она остановилась у небольшой гостиной, прислушиваясь к чрезвычайно необычным звукам, — ее свекровь на повышенных тонах спорила с сыном.

— А, подслушиваешь, подглядываешь, — зашипел голос у нее за спиной, и она виновато обернулась, столкнувшись со злой ухмылкой Маргарет, младшей сестры Гилла.

— Я, кстати, собиралась присоединиться к мужу, — солгала Джинни, не в силах снести такое злобное обвинение. Поскольку Маргарет не собиралась уходить, Джинни пришлось в подтверждение своих слов войти в комнату.

Мать и сын уставились на нее, на какое-то мгновение забыв о споре. Вирджиния никогда не появлялась среди родственников, за исключением обеда, и никогда не участвовала в разговорах, будь то спор или мирная беседа.

— Доброе утро, муж, мадам, — спокойно приветствовала она их, приседая в вежливом реверансе. — Надеюсь, я не помешала.

— Вообще-то дело касается и тебя, — холодно произнесла леди Кортни. — Хотя твое мнение мало кого интересует и еще меньше имеет значения.

Джинни еще раз присела в реверансе, с иронией соглашаясь с тем, что только что было сказано.

— Судя по всему, мы отправимся в колонии, чтобы поправить финансовые дела семьи, — заявил Гилл с раздражением и захромал к буфету, где стояла бутылка с бренди.