Глава седьмая НЕЗАБВЕННЫЙ

Новгородского хоронили на одном из «закрытых» кладбищ. Небольшое, округлой формы, окаймленное высокими елями, с чистым желтым песком под ногами. С ухоженными, на европейский манер могилами без обычных для российских погостов оградок. С дорогими, но не громоздкими памятниками. Все здесь было отмечено печатью больших денег и вкуса. То тут, то там виднелись огороженные бетонной опалубкой участки.

—        Да, порядочные люди еще при жизни себе места на кладбище покупают, — произнесла холеная дама в норковой шубе, указывая на пустующие прямоугольники. — Это правильно. Чтобы не лежать потом со всякой шелупонью... Здесь много думцев похоронено...

Оперуполномоченный Фонарев скосил глаза на даму. Скажите пожалуйста! И после смерти хочется исключительности! То есть по прошествии ряда лет вся Дума такого-то созыва плавно переместится сюда... Будем знать. Вдруг когда-нибудь классовая ненависть одолеет. Ладно, мы не вандалы, могилы крушить не будем. А вообще в этой идее что-то есть. Вот если и наших всех рядышком хоронить, на каком-нибудь одном кладбище, как хорошо живым-то было бы! Собрались, поехали вместе, постояли у каждой могилы, каждого помянули... Вот, скажем, лежу я и слышу, как все мои товарищи говорят обо мне слова хорошие. При жизни-то хрен чего доброго про себя услышишь... Тьфу, черт, экая ерунда на кладбище в голову лезет.

Занятый своими мыслями, Фонарев прослушал траурную речь, произнесенную господином Золотаревым — импозантным мужчиной с седой гривой волос.

—        Спи спокойно, дорогой коллега! Мы тебя никогда не забудем! — выдал напоследок совсем уж расхожее клише партайгеноссе Золотарев.

«Спи, незабвенный наш!» — мысленно присоединился к нему ироничный Фонарев.

Массивный дубовый гроб опустили в землю. Худощавая женщина в черной шляпке с вуалью бросила в могилу горсть земли и чуть отошла в сторону, давая возможность и другим проделать то же самое. Люди потянулись к могиле, совершая этот траурный обряд. Кто-то уже направился к поминальным столам.

Фонарев, вслед за холеной дамой в норковой шубе, тоже переместился поближе к пластиковым дачным столикам, накрытым бумажными скатертями. На столиках стояли откупоренные бутылки водки, минералки, пакеты с соками. На пластиковых подносиках выстроились пирамиды бутербродов. Вокруг — с десяток пластиковых же стульев.

—        Ужас, ужас, какое несчастье! Георгий был еще так молод! — шептала норковая дама.

—        Все под Богом ходим, — ответила ей старушка в котиковом манто послевоенных времен. — Милый, налейте мне водочки! — попросила она Фонарева, усаживаясь на стул. — И бутерброд с икоркой, будьте любезны!

Было очевидно, что похороны — главное и почти единственное светское мероприятие, доступное старушке. Тем более приятное, что молодые мужчины вокруг мрут пачками, а некоторые старушки все живут себе и живут...

—        М-да, жить бы и жить, — словно в подтверждение мыслей Фонарева проговорила старушка. — Ну, за упокой души раба Божия Георгия! — закончила она почти весело и опрокинула стопочку.

Внезапно возник какой-то переполох. Фонарев обернулся. По широкой дорожке прямо к поминальным столам неслась крутая тачка. Приглядевшись, опер опознал «Лексус СК-340».

Машина замерла в нескольких метрах. Выскочивший охранник распахнул заднюю дверцу.

—        Зыков, Зыков, Зыков, — прошелестели сразу несколько голосов.