Она тихо ответила:

— Лориол Кент, секретарша моего опекуна. Она сказала, что училась в школе вместе с вашей дочкой.

Вновь наступила тишина. Потом художник заговорил:

— Наверное, ты хочешь знать, почему я никогда о ней не упоминал. Я могу заодно сказать тебе, что Селии больше нет места в моей жизни. Мы разругались четыре года назад. Мы оба вспыльчивые, оба наговорили друг другу непростительные вещи. В конце концов я сказал ей, что, если… что, если она сделает некий шаг, я больше не хочу ее видеть и получать от нее письма. И она знала, что я говорю серьезно. — Он тяжело вздохнул.

Пета побледнела почти как Ричард.

— Тогда вы, может, и говорили серьезно. Но теперь…

— Теперь, когда я умираю, ты имеешь в виду? — Не обращая внимания на ее потрясенный протест, он жестко рассмеялся. — Думаешь, мне нужна жалость дочери? О, она меня наверняка пожалеет, если узнает, что я болен. Она всегда любила хромых собак. — Он замолчал, и его губы искривились в горькой усмешке. — Забавно, с тех пор, как познакомился с тобой, я стал жалеть о том, что произошло. Ты не очень похожа на Селию, и все-таки из-за тебя я понял, как сильно скучаю по моей девочке. В тот день, когда случился проклятый приступ, я получил от нее письмо. Третье. Два письма я отправил обратно нераспечатанными. На этот раз я… ну, я не мог это сделать. Я прочел, и… это оказалось для меня потрясением. Целый день я не мог думать ни о чем другом. Я… я готов был сказать: «Забудем о прошлом», — если бы не моя болезнь. — Он с ненавистью обвел взглядом маленькую комнатку. — Думаешь, я хочу, чтобы она нашла меня таким?

Пета затаила дыхание.

— Но это для нее не имеет значения! Я уверена! О, мистер Мэйн, пожалуйста, ответьте на ее письмо!

— Нет. Не сейчас. — Он ясно дал понять, что не передумает.

Пета не осмелилась возразить. Ей очень хотелось высказать, что она думает о его упрямстве. Но она всем сердцем жалела несчастного художника и промолчала. Девушка очень боялась, что разговор может навредить ее дружбе с художником. Но, приехав в больницу, увидела, что о Селии не говорилось ни слова. Настроение Ричарда улучшилось. Он сказал, что хочет сделать подарок на день рождения медсестре, девушка была так добра к нему, и попросил Пету привезти в больницу его чековую книжку, она лежит в прикроватной тумбочке в спальне.

Вообще-то чековой книжки на месте не оказалось. Но Пета все же нашла ее под грудой бумаг на маленьком столике в студии. Типичная небрежность, подумала девушка. Вытаскивая книжку из-под потрепанной папки, она нечаянно уронила бумаги на пол. Из длинного синего конверта выпала фотография. Пета подняла ее. Хорошенькая девушка, счастливое лицо, рядом привлекательный молодой человек и двое маленьких мальчиков с кудрявыми волосами и обаятельными улыбками. На обороте надпись: «От Селии».

Селия! Пета широко раскрыла глаза. Значит, на фотографии дочь Ричарда Мэйна… Привлекательный мужчина, должно быть, ее муж, а мальчики — их дети! Какие милые! О, как мог Ричард лишить себя такого счастья — быть с ними! На конверте стоял почтовый штемпель Парижа. Должно быть, это письмо Ричард получил в тот день, когда у него был сердечный приступ! Оно было адресовано в один лондонский клуб, а оттуда его переслали в деревню. Имя отправителя — миссис Селия Монтель, и ее адрес разборчиво написан.

Пета вздохнула и уже собралась вложить фотографию в конверт, как вдруг ей в голову пришла дикая мысль. Ричард Мэйн слишком горд, чтобы написать дочери. А что, если… она, Пета, напишет вместо него? Риск велик, и, возможно, когда он узнает, не простит ей вмешательства. Но Ричард изводил себя… и если есть хотя бы незначительный шанс, что ее письмо поможет помирить его с дочерью… разве ради этого не стоило рискнуть? Пета глубоко вздохнула… Схватив карандаш, быстро записала имя и адрес на клочке бумаги.