— Наверняка люди и раньше думали, что грядет Армаггедон, — говорю я с напускной беспечностью в голосе. — Вспомни Карфаген. Великую чуму. Лиссабонское землетрясение в тысяча семьсот каком-то. Хиросиму.

Всемирный потоп. Положивший начало всем движениям за выживание. Наглядный урок предусмотрительности. — Его голос звучит так же фальшиво, как мой. Он мне подыгрывает. Хорошо это или плохо? — Исаак Ньютон считал, что конец света наступит в 2060 году. Когда мы говорим «конец света», то подразумеваем наш свет, наш мир. — Да, он следит за голосом. Делает вид, что все в порядке. Впрочем, как и у меня, у него тоже выходит неубедительно. — Мир, каким мы его знаем. С точки зрения геологии ничего из ряда вон выходящего не произойдет. Одна эра закончится, биосферу полихорадит, а потом наступит новая эра.

— Царство Антихриста, — выплевывает Бетани. — Владычество зверя.

Гроза начинается с перестука капель на ветровом стекле и с ледяного порыва, насыщенного зловещим органическим смрадом — набросившиеся на протеины энзимы, рыбьи потроха, водоросли, ил, морская трава. Из-за горизонта надвигаются свинцовые тучи. Море подернулось нервной зыбью; вдали небо вспарывает бело-желтая молния, очертив контуры радиовышек, телеграфных столбов и призрачные скелеты деревьев. Через несколько секунд раздается раскатистый грохот. Мы где-то на севере Феликстоу, в спальном районе, вдоль улиц которого растут стриженые платаны — будто кулаки артритика. До Лондона еще километров сто с лишним. Дождевые капли щелкают в ветровое стекло, стекают по сторонам. Открыв окно, Бетани высовывает голову, вдыхает густую вонь, которая тут же забирается в машину, будто живое существо.

— Я чую электричество! — кричит она, задрав голову к небу. — Эй! Поддай-ка жару!

— Закрой окно! — рычит Фрейзер Мелвиль.

Не обращая на него внимания, Бетани начинает раскачиваться, громко мыча с открытым ртом — будто младенец, решивший проверить свой голос на пригодность к будущим ссорам: эксперимент по производству шума.

Гроза ее возбуждает, — говорю я, вспомнив Оксмит. — Давай припаркуемся и попробуем ее успокоить.

Смрад почти осязаем. Я чувствую его мерзкий вкус. Обернувшись, вижу в глазах Бетани мрачный огонь, как будто она смотрит видимое ей одной экстремальное шоу. В следующий миг она снова высовывается в окно и кричит в пелену дождя:

— И сделается шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра! И сделается электричество! И вознесены будут праведники в сретение Господу на воздухе!

— Эй, Бетани! Закрой окно! Некоторые, между прочим, пытаются тут машину вести! — взрывается физик.

Струйка пота ползет по его щеке, стекает под воротник рубашки. Оборачиваюсь. Наша подопечная сражается с защелкой ремня безопасности.

— На обочину, быстро! Бетани, не волнуйся. Все будет в порядке.

Может быть. Но только не для нее. Выдернув ремень, она распахивает дверцу и с победным воплем вываливается наружу.

Фрейзер Мелвиль выворачивает руль; машина летит к тротуару и, взобравшись одним боком на бордюр, застывает. Наверное, я кричала, потому что мой рот широко разинут. В открытую заднюю дверцу хлещет дождь, по сиденью растекаются темные пятна. Из шарахающихся от нас машин несутся яростные гудки. Никаких признаков Бетани. И тут, в боковом зеркале, я вижу силуэт, и что-то стискивает мне горло. Раскинув руки, она лежит на тротуаре позади нас и не шевелится.

Четко, с анатомической ясностью я вижу ее сломанный хребет. Вижу треснувший позвонок. В грудном отделе. Третий. Может, четвертый. Мой давний кошмар стремительно обретает плоть. Сердце захлебывается кровью.

В следующий миг Бетани как ни в чем не бывало вскакивает на ноги и проносится мимо нас.