— Так вот вам слово моё командирское: на своей земле врага бояться витязю росскому стыд и позор смертный. Нынче орков и в своих краях воевать силы малые, а уж днём солнечным к границам и подавно идти не осмелятся. Несправедлив воевода к нам, не справедлив! Отдохнём же, други мои верные, вздремнём, покудова солнышко высокое, а уж в ночь посты и выставим.

— Истину гуторишь, батюшка, истину! — Селивестр согласно закивал головой и, шмыгнув мимо застывшего на месте десятника, выскочил на залитую светом поляну. — Я, батюшка, уж тут на поляночке под солнышком ласковым вздремну, страсть как надоело в тени лесной словно тать ночная прятаться, косточки погрею, светом ласковым напитаюсь. — Он оглянулся на скорчившего недовольную мину десятника и поспешно добавил: — Если будет так вашей милости угодно…

— А… — совсем как сотник отмахнулся Грачик, и уже не глядя на довольно прищурившегося Селивестра, принялся стелить себе подстилку из веток росшего здесь в изобилии орешника.

…Четыре и ещё четыре десятка оркских недорослей, вооружённых по большему счёту одними луками уже более суток двигались по следам рутенского воинства. Тайну великую прознали росские вои. Тайну тайн! Дать им уйти означало навлечь на себя погибель. Но как их уничтожить, шедший во главе отряда тридцатилетний Марзула не знал. Оставшийся в селении в виду недомогания тяжкого, а по правде говоря, из-за лености великой да происхождения знатного, ныне он оказался тем, кто должен был "свершить историю". Угрюмые мысли текли в его голове, защищённой меховым шлемом, когда он, сидя под высоким кустом колючей лесной ежевики, ожидал возвращения высланного по росскому пути следопыта.

Словно змея юркнув меж веток стелющегося по земле конь-ягеля, Рахмаил выполз на край поляны и, осторожно раздвинув ветви, уставился на вальяжно развалившегося на солнышке Селивестра.

— Ять, тямодай рахи! — выругался он по — оркски, едва подавляя в себе вздох разочарования. Похоже, россы выставили заслон в самом узком участке горной хребтины, края которой свешивались вниз многометровыми отвесными обрывами. "Наверняка этот пёс дрыхнет, потому что его товарищи, скрытые в лесной тени, бдительно охраняют его спокойствие", — в отчаянии подумал Рахмаил, но уползать в спасительную чащу не стал, а набравшись терпения, принялся наблюдать за противоположным краем поляны. Время шло…

— Сколько их? — затаившись под ветками низкорослого кустарника, Марзула вперил взгляд в низко склонившегося следопыта.

— Пять раз по десять и еще пять.

— Много, не одолеть! — взгляд Марзулы стал задумчивым. Ежели б мужей оркских было десять по десять да ещё два раза по десять, тогда бы он ещё рискнул ринуться в бой против отборного воинства северных соседей, а сейчас нечего было и думать, чтобы победить…

— Господин…

— Что тебе, Рахмаил, сын безбожника Маила, говори?

— Росские собаки, в секрете против нас сидящие, солнцем разморённые, усталостью да беспечностью своей убаюканные, спят, сны ласковые видят, нас своим нюхом подлым не чувствуют. Дай мне парней, что половчей да покрепче, напьёмся крови вражеской!

— Что ты сказал? — переспросил Марзула, с трудом переваривая сказанное. В то, что лучшие, испытанные воины противника, не единожды бивавшие его братьев один супротив трёх, спят, словно беспомощные младенцы, не верилось. Подобное просто не укладывалось в его голове.

— Господин, дай мне пятерых воинов!

— Остынь, следопыт, не тебе познать коварства вражьего! Говоришь, спят они сном крепким? Не верю я в глупость подобную, вражьим воинством свершённую. Хитростью деяния их преисполнены…

— Верь мне, господин! Дозволь сделать по-моему, своей головой рискую, долго наблюдал, слушал я.