– Ах шельмец! Для кого ж такие розовые кальсончики, дорогуша? Это здесь-то, в Казамене? Не иначе как для счастливицы Анни!

– Ладно, не издевайтесь! (Он стоит перед большим наклонным зеркалом на подставке, развязывает галстук и обиженно топает ножкой.) Сами знаете, что не для Анни и не для вас. Просто я собирал вещи в такой спешке, что…

– Значит, они так и не выследили, где вы жили…

– Нет, к счастью! – Он со вздохом садится в кресло, облачившись к тому времени в удобную пижаму из белой фланели. – Но и без того история грязная. Связаться с лицеистами! Если бы я попался прямо в школе, мало бы не было!

– Вы же говорили, он не малолетка, просто врёт.

– Да, но познакомил-то меня с ним настоящий лицеист.

– Милая цепочка получается!

– Всё так запутанно! Если рассказывать коротко, то главное вот в чём: Ваней, ну вы знаете Ванея… Блондинчик такой очаровашка, розовый, как конфетка?..

– Понятия не имею.

– Вы бесподобны. Конечно, если так носиться вокруг моего папаши, то ничего больше и не увидишь… Ну так вот, Ваней, чистый ангелочек, сговорился с мошенником.

– Ого!

– Подцепит кого-нибудь побогаче из знакомых своих родителей, но сам-то не решается требовать бабки за услуги – вот и подсовывает им сообщника, а барыш пополам. Юный мошенник – он и правда для мошенника маловат – со своей бандой живо берут клиентов в оборот… Простите за школьный жаргончик… это память о Ванее…

– Чистом ангелочке?

– Святой куртизанке!

– ?

– Это прозвище у него было такое в лицее Марата – «святая куртизанка», – когда мы познакомились. Правда, правда… У них там вообще существовала целая сложная иерархия – начитались Флобера и «Короля Юбю»… Я три недели развлекался. Они и меня, вы не поверите, наградили «как иностранца» орденом «Элифаса Говноносца». Я бывал у них по субботам…

– Представляю себе, что там творилось в эти дни!

– Да уж это точно! Из-за каждой двери выглядывает мордашка, кто хихикнет, чтобы я обернулся, кто уронит платочек, кто заденет меня локтем: «Ах, простите», и письма анонимные писали, и прочие знаки внимания оказывали… Что за время!.. Ах, юность, юность!

– Скажите на милость, какой древний старец нашёлся!

Он недовольно заёрзал в кресле и взглянул на меня с нескрываемым презрением.

– Нет, даже самая умная из женщин – а это и есть вы, Клодина! – не может уследить за ходом мысли. Я же не о своей юности, я их жалею! Что с ними станется, с милыми крошками? На одного сохранившего белую гладкую кожу и изящную фигуру придётся не меньше сотни несчастных хриплых петушков, прыщавых, с проклюнувшейся бородкой – они сами себя стыдятся и по дури своей приударяют за кухарками… Кисти у них грубеют, голос ломается, а нос – о-о-о! – что у них с носом творится! И шерсть по всему телу, и… Они становятся молодыми людьми, если хотите, но исчезает пьянящее очарование юности, безупречная и – увы! – недолговечная красота подростка… свежесть плоти…

«Свежесть плоти…» Где-то я уже слышала эти сладострастные, словно поцелуй, слова. Ах да! Анни… Что она тогда говорила? «Сохрани вас судьба, Клодина, от искушения свежей плотью!.. Вы об этом и понятия не имеете!..» Молодые глупые людоеды – вот они кто оба! О любви толкуют как о вкусном блюде! Как им объяснить… А впрочем, зачем? И я, полная сознания собственной значимости и осведомлённости, лишь из воспитанности желаю спокойной ночи приёмному сыну, изящному Пьеро с шелковистой шапкой светлых волос, такому грустному в своей белой фланели…

Если бы вы видели, дорогой Рено, как разумно и спокойно я пожимаю плечами, читая ваше сегодняшнее письмо – вы в нём строите планы летнего побега (с таким обилием подробностей, что другого бы это могло обмануть – на самом деле вы не слишком любите упорядоченность), из месяца в месяц, изо дня в день!

«В июне мы удерём из Парижа в Монтиньи, месяца, на полтора, а в конце июля – в Виттель… А после, где-нибудь в середине сентября, нужно обязательно прокатиться в Форе-Нуар – этакий старомодный, в стиле последней империи, вояж… Что вы на это скажете, дорогая?»

Что скажу? «Да», разумеется.