Однажды я рассказала об этом вам, Рено. И вас не рассмешило прозрение маленькой девочки, вы устремили на меня, в самую глубину моих глаз, чёрный, мстительный взгляд, полный глупой упрямой ревности, – он дразнит и очаровывает меня, он словно кричит:

«Не смей больше рассказывать, что было время, когда я ещё тебя не знал!»

– Это я, Анни… У вас случайно нет… вазелина или крема какого-нибудь, или глицерина? У меня губа лопнула, а я её, как назло, всё время прикусываю…

Анни открывает дверь и удивлённо застывает на пороге: она заплела волосы на ночь в толстую чёрную косу, которая придаёт её облику что-то китайское и жалобное. Я извиняюсь, пускаюсь в объяснения – раньше я практически ни разу не заходила в спальню к Анни. Совершенно очевидно, что она не терпит чужого присутствия в своих владениях, моего в том числе. Может быть, боится, что жёлтые портьеры, белые стены с фризом из поддельного чёрного дерева, невыразительная белая, как в престижном отеле, мебель проговорятся о том, как она проводит беспокойные полусонные ночи? Но в комнате и не пахнет тайной, мой нюх не обнаруживает даже намёка на индивидуальность – разве что аромат экзотической дорогой древесины, которым благоухает, готова поклясться, тело самой Анни, не признающей искусственных запахов…

Типичное жилище путешественницы – глаз так и ищет в углу дорожную сумку… На письменном столе – нетронутая бумага, ржавое перо. Ни одно лицо не улыбнётся вам с фотографий на голых стенах. Когда моя подружка снова соберётся в бега, ей останется лишь забрать роман, что лежит, распахнутый, на разобранной постели, да смятый платочек со стола – и всё: ничто в этой безымянной комнате не напомнит об Анни…

Моя странная хозяйка стоит и слушает меня: синие покорные глаза на смуглом лице, рот приоткрылся, придав Анни такое недовольное выражение, что мне одновременно хочется и рассмеяться, и поколотить её…

– Крем для губ?.. У меня нет… его вообще в этом доме никогда не бывало… Нет, постойте-ка!

Она открывает шкаф, роется в тёмном ворохе и возвращается ко мне чрезвычайно довольная.

– Вот, держите. От трещин, наверное, помогает.

На коробочке, которую она мне протягивает, значится: «Театральный грим, рашель».

– Но… это же для сцены! Где вы его стянули, Анни?

– Я его не стянула. А купила, когда было нужно. Правда, с тех пор он мог прогоркнуть.

– Играли в домашней комедии?

– Да нет, – вздыхает она устало. – В театральной пантомиме. Я несколько дней представляла в пантомиме.

– И где же? За границей?

Мои вопросы звучат сухо, я оскорблена, обижена, что она скрыла от меня такое – или сочинила? Она садится на постель и проводит ладонью по лбу. Я хватаю и встряхиваю худенькую ручку, выскользнувшую из бледно-голубого пеньюара.

– Вы смеётесь надо мной, Анни?

Она улыбается, почувствовав, как я на неё рассердилась. В комнате жарко, дремлет огонь под белёсой бархатной золой… Я подталкиваю Анни бедром, чтобы она пустила меня на мягкую перину, и усаживаюсь рядом с ней, радуясь, что услышу сейчас новую интересную историю, что моя подружка снова заговорила, что уже так поздно и по ставням стекает шелковистыми струйками зимний дождь…

Обняв колени руками, сжавшись, Анни начинает рассказ:

– Ну так вот… Помните, в театре «Патюрен» провалился спектакль? Тогда в один вечер шла маленькая опера в двух актах, очень трагичная, под названием «Старая королева», потом «Картины, вырванные из жизни», где убивают всех и вся, потом студенческие сценки и, наконец, пантомима: «Господь, Мираж и Власть».