– Хм… что-то смутно припоминаю.

– Не сомневаюсь. За две недели театр разорился. Но пантомима, между прочим, была прелестная… Я играла в ней юную рабыню, рвавшую розы, в конце её уносил Фавн.

– Неужели правда?.. Вы играли в театре? Она улыбается без всякого тщеславия:

– Я этого не говорила. Клодина. Я участвовала в пантомиме… Разве это сложно? И потом, я вынуждена была. Надо вам сказать…

Она тщательно собирает в мелкие складочки пышный воротник батистовой ночной рубашки, выбившийся из-под халата…

– Незадолго до того я познакомилась с одним «комедиантом», как они сами себя называют. Он ещё не кончил Консерватории. Нет! Он не был никудышным актёром! Студенческую премию получил… Но даже премированный ученик и профессиональный трагик, к несчастью, не одно и то же… Вот он и исполнял незначительные роли у Сары: играл сеньора Вандрамена, пажа Орландо, и всё благодаря ногам… У него были такие ноги…

Она поискала, с чем их сравнить, но сравнения, видно, попадались только неприличные…

– В общем, всем ногам ноги! Сара ему однажды сказала, когда он играл пажа Орландо: «Ну у тебя и ноги, мальчик мой, – полное соответствие эпохе».

– Какой эпохе, Анни? Эпохе Сары?

– Нет… шестнадцатому веку, кажется…

– И где же вы его подцепили?

Она смеётся мне в лицо, ударяет кулачком по пышной подушке и замолкает.

– Это нечестно, Анни! Рассказывайте немедленно, или я вас защекочу!

Я говорю это просто так, однако эффект получается ошеломляющий. Анни шарахается к стене, вытягивает в ужасе руки и умоляюще верещит:

– Нет! Нет! Не надо! Я умру!.. Я всё, всё расскажу!.. И, сглотнув слюну, быстро выговаривает:

– Я познакомилась с ним у вас!

– У меня? Что за шутки! Я не знаю ни одного средневекового пажа… Вы бредите, Анни.

– А вот и нет! Он, бедняжка – всё-таки бедняжка, – недели три был секретарём у Рено.

Я театральным жестом хлопаю себя по лбу.

– Постойте-ка!.. Молоденький такой – волос излишек, белья недостаток, красивые глазки…

Она при каждом моём слове согласно кивает.

– Вспомнила, как же! Его звали…

– Огюст, – тихо подсказывает Анни.

– У нас он звался проще… господином де Сен-Йором.

– Это его псевдоним.

Как хорошо она это сказала! Что за прелесть моя Анни! Вот такой я её люблю, была бы она всегда такой: не то наивный ребёнок, не то опытная любовница, порочность так и рвётся наружу из-под целомудренного облика… Я притягиваю её к себе за толстую косу, как плод за гибкую веточку, и целую куда придётся: в щёку, в холодный носик… Глупышка моя! Она тает от любого ласкового прикосновения, принадлежит каждому – мне, если захочу, садовнику Франсису…

– Ах, так это был псевдоним? Ну продолжайте же, дорогая!.. Что дальше?

– Да ничего… Сначала ничего. Как вы помните, я тогда скрывалась. Ален, Марта, бракоразводный процесс… Я с вами распрощалась и отправилась… в Казамену, так что в Париже оказалась только через три месяца, в мае…

– Как же, помню. Но мы ведь с вами не виделись? Она приподнимает плечи, брови, подбородок…

– Чему же тут удивляться? Вы должны меня простить, Клодина. В мае я вернулась в Париж, и возле гостиницы «Режина» случай столкнул меня…

– С сеньором Вандраменом. Счастливый случай?

– Очень, – со вздохом отвечает Анни.