— Представляю, как тебе хочется их заполучить, — сказал Кроукер, медленно и нехотя шагая на корму. — Насколько я понимаю, по сравнению с ними камень духов просто детская игрушка.

— Игрушка? Нет, — пожал плечами Антонио. — Но если мне удастся завладеть и камнем, и костями одновременно, то это будет все равно что полное возрождение самого Хумаиты. — Сжав руку в кулак, он прижал ее к груди. — И тогда все его знания, все его искусство станут моими и будут помещаться вот здесь, во мне.

Такая перспектива по-настоящему испугала Кроукера. Он понял, что необходимо любой ценой помешать Антонио завладеть костями Хумаиты.

— Никак не могу взять в толк, почему ты позволил Хейтору убить Хумаиту, — сказал Кроукер, берясь за руль. — Ведь он научил вас всему, он верил в тебя. Будь он жив, твоя жизнь была бы другой. И все же ты решил сжечь все это на погребальном костре. Ты помог Хейтору, а потом и простил его. Вдвоем вы скрыли правду, и все продолжалось своим чередом.

— У меня не было выбора.

— Ерунда! — воскликнул Кроукер, заводя двигатель. — Выбор есть всегда. Именно это и делает человека человеком.

— Хорошо жить на этом свете, зная ответы на все вопросы, — усмехнулся Антонио.

Кроукеру показалось, что в голосе Антонио прозвучала горечь. Глядя в мелкую воду канала, он думал о судьбе. В Юго-Восточной Азии, где он провел немало лет, судьбе придавалось огромное значение. Именно она руководила всей жизнью человека от рождения до самой смерти. Китайцы, например, считали, что нельзя бороться с собственной судьбой. Вместо этого всячески приветствовалось безропотное принятие всех невзгод и несчастий, и вообще всего, что выпадало на долю человека. Кроукер никогда не мог до конца принять такую идеологию. Он не мог согласиться с тем, что человек не должен ничего делать, чтобы воспрепятствовать очевидному злу.

Вернувшись к реальности, Кроукер понял, что ему предстоит принять смерть здесь, в солоноватой воде канала. Совсем как в том видении, посетившем Дженни под воздействием камня духов.

— Какое глубокое молчание, — издевательски произнес Антонио. — Должно быть, прощаешься с жизнью.

— По-моему, это стоит сделать тебе.

Антонио засмеялся:

— Знаешь, несмотря на все несчастья, которые ты мне принес, я все же буду скучать по тебе.

— Только не думай, что это чувство взаимно, — пробормотал Кроукер, занятый сложным маневром.

— Сейчас мы должны отправиться на юг, чтобы встретиться с Рейфом Рубиннетом в Змеиной бухте, — приказал Антонио, взмахнув для убедительности коротким дулом пистолета.

— Ты дружишь с Рейфом?

— Вот еще! — Антонио устроился поближе к Кроукеру, чтобы не упускать из виду ни одного его движения, но достаточно далеко, чтобы он не смог наброситься на него. — Раз уж речь зашла о старых друзьях, Бенни еще не помер?

— Ты ведь знаешь все на свете. Почему же ты не знаешь, жив ли Бенни?

Антонио сердито вскинул голову:

— Похоже, сеньор нервничает? Так оно и есть! — Помолчав секунду, он сказал: — Бенни очень умен, но переоценивает себя. Возможно, это потому, что он слишком сентиментален. Да, Бенни... Он питает очень глубокие чувства к своему деду. Весьма забавно, если учесть, что при жизни они не очень-то ладили между собой. — Он усмехнулся. — Готов поспорить на что угодно, Бенни никогда не говорил тебе об этом.

— Что бы он мне ни говорил — это строго конфиденциально.

— Ну да, конечно... Но я вот что скажу тебе, и это чистая правда, — улыбнулся Антонио.