— Понимаю, ты злишься, — профессор направился к окну, рядом с которым находился его письменный стол. — Включить поляризацию.

Умная система превратила окно кабинета в матово-серый экран.

— Стандартная заставка, — приказал Громов.

На экране высветилась горная долина с карабкающимися на склоны соснами. Очень похоже на Алтай. Только на зимний, потому что всё было укрыто снегом.

Кабинет был минималистичным — светло-серые стены, расчерченные на секции, потолочные панели вместо ламп, идеально чистая столешница. Вращающееся эргономичное кресло. Стул для посетителя с изогнутой спинкой. Больше глазу зацепиться не за что.

Я включил способности анимансера на минималках.

Нужно было понимать, что сейчас чувствует этот человек.

— Злюсь, отец? — я начал вести довольно тонкую игру. — Ты нас бросил. Ни с кем не общался. Мама тебя прикрывала. Мы с Олей числимся детьми человека, предавшего свою страну. В восемнадцать я пошёл сдавать тест на лояльность, и мне светило выселение за сто первый километр. Спасибо тебе за наследие.

В моём голосе прозвучала горечь.

Тут главное — не переиграть.

По лицу Анатолия Громова было видно, как он страдает. Этот человек любил свою семью. И при этом был вынужден пожертвовать всем ради уникальных исследований. Кто я такой, чтобы его осуждать? В своей реальности я тоже всё потерял, сражаясь за государство. Вопрос в том, стоило ли оно того. Люди, которых я защищал, благополучно угробили всё, что завещали им отцы и деды. Я состарился, наблюдая за вырождением.

— У меня не было выбора, — отец сел в кресло, я занял место напротив. — Ты ведь уже навёл справки. И с матерью наверняка поговорил. Что я мог сделать? От моего проекта зависят жизни всех и каждого.

— Наверняка, были и другие варианты.

— Какие? Западники очень хорошо работают. Они в курсе, что я жив.

— Получается, всё было напрасно, — я посмотрел ему в глаза. — А семью ты уже потерял.

Мы надолго замолчали.

— Прости, Владик, — отец тяжело вздохнул. — Я не могу изменить прошлое. Но у нас мало времени. Ты ведь сюда явился, потому что хочешь знать правду. О себе, обо мне… о менгирах.

Я кивнул:

— Да, папа. У меня почти нет воспоминаний из прошлого. А то, что есть — просто осколки. Вспышки. Там… мы с тобой в закрытом городе. У менгира. И что-то происходит. На меня из-за этого охотятся. Почему ты взял меня в экспедицию? Что мы забыли в тайге? И почему я обладаю уникальными способностями ментора, хотя раньше об этом не догадывался? До моего совершеннолетия — ни одного проявления.

Разговор в сторону я уводил сознательно.

Не хватало ещё отцу догадаться, что его сына подменили.

— Так, — Громов-старший взглянул на меня исподлобья. — Хочешь сказать, ты совсем не помнишь нашу поездку в Сибирь? Четыре недели моей командировки? Только один эпизод?

— Именно.

— Фух, — отец вздохнул. — Но ты имеешь право знать. Понимаешь, сынок… У меня была теория, что менгиры обладают разумом. Нет, не так. Внутри них заключено некое подобие разума, чуждое всему, что мы знаем. Они мыслят, но… очень своеобразно. И с самого начала менгир выбрал тебя. Вступил в контакт, начал менять…

— В смысле — выбрал? И что значит «менять»?

— Мы перепробовали всё, — Громов нервно забарабанил пальцами по столешнице. — Радиоволны, универсальные символы, телепатический штурм, эмпатию.