И вот теперь он летел на новую для него планету и думал о том, что обязан этим людям чем-то большим, чем жизнью. Дед был прав — он постоянно чего-то боялся, всю жизнь им кто-то командовал. Странно, но это всегда казалось Киму само собой разумеющимся, он и подумать не мог, что может быть как-то иначе. Но ведь может, оказывается. Да, люди отличаются друг от друга. Одни более богаты и влиятельны, другие, напротив, бедны и бесправны. Но разве это повод для вознесения одних и унижения других? Ведь власть и богатство не делают людей лучше. И уж тем более не делают их бессмертными — Ким вспомнил откормленного борова, у которого он забрал деньги. Такой важный был, уверенный в себе. Но почувствовал у затылка ствол пистолета, и куда же делась вся его важность? Ушла, испарилась, осталась куча дрожащего и на редкость вонючего мяса. Ладно, что вспоминать этого слизня, есть куда более примечательные персоны. Взять хотя бы Чалми — у кого-кого, а у него хватает и денег, и власти. Но ведь все равно он при этом остается человеком — если не в моральном, то хотя бы в физиологическом смысле. И как всякий человек, пользуется таким же унитазом. Сидит там, наверное, кряхтит, выдавливает из себя что-то. Хотя и так ясно что. Следовательно, даже в таком важном человеке, как Чалми, внутри обыкновенное дерьмо.

Так чем же Чалми лучше него, Кима? Почему Чалми решал его судьбу, почему Чалми определял, как ему, Киму, жить — кем быть, что делать? В кого стрелять? Почему, по какому праву? Ищут вот его сейчас, преступником называют. А почему — потому что он убил не тех, кого следовало? Не тех, кого приказали? Выходит, пока он послушно стрелял людям в затылок, он был для Чалми хорошим. А отказался — и сразу стал плохим. Разве это справедливо? Да, он убийца, и с этим уже ничего не поделаешь. Но теперь он, по крайней мере, может сам выбирать для себя эти самые затылки.

Сила тяжести на Леандре была примерно на треть выше обычной, это оказалось для Кима очень неприятным открытием. Когда смолкли двигатели корабля, Ким не сразу сообразил, что навалившаяся на него тяжесть не является посадочной перегрузкой. Медленно встал с кровати, проверил свои ощущения. Мерзко, нечто подобное он испытывал, когда носил на себе тяжелый армейский рюкзак.

Из вещей у него с собой был лишь небольшой кейс, почти пустой, в нем лежали два журнала и чистая рубашка. Правда, теперь кейс ощутимо прибавил в весе. Покачав головой, Ким переложил его в правую руку и вышел из каюты.

Местное солнце имело заметный красноватый оттенок, отчего все вокруг было окрашено в багровые тона. Даже облака были красноватыми, именно это показалось Киму самым необычным. Сойдя с корабля, он в потоке других пассажиров побрел к зданию космодрома, думая о том, что аборигены явно не обременяют себя излишним гостеприимством. Могли бы, в конце концов, подать автобус…

Автобус так и не появился, поэтому к зданию вокзала Ким добрался заметно уставшим — и как здесь живут при такой тяжести? Достав платок, вытер вспотевший лоб, с невольной радостью думая о том, что у него нет с собой багажа. Не то что у тех бедолаг… — он взглянул на все еще тащившуюся к вокзалу цепочку пассажиров. Итак, куда ему теперь?

Начал он с того, что прошел в бар, находившийся здесь же, в здании вокзала. Взяв бутылку пива, с удовольствием сел в мягкое кресло, отхлебнул янтарной жидкости — что ни говори, а счастье в жизни все-таки есть. Если бы еще не эта проклятая тяжесть…

Запустив руку в карман куртки, Ким достал листок с адресом — судя по всему, это где-то в другом городе. Да, старик сказал, что все будет нормально, что Ким смело может идти по указанному адресу. Это так, но ведь все равно его там не ждут.