— Будем молиться, чтобы мне никогда не пришлось просить тебя о таком же, — ответил Квинт и подтолкнул его в сторону гор. — Иди.

С легким сердцем, таким, какого у него не было с тех пор, как он покинул Карфаген, Ганнон скрылся во тьме.

Он без особого труда добрался до хижины, оказавшись там меньше чем через два часа после рассвета. Лез вверх, лишь поражаясь, каким чудом ему во второй раз удалось ускользнуть из лап Агесандра. Безусловно, лишь благодаря Квинту и Аврелии. Снова Ганнону пришлось признать, что римляне способны проявлять исключительную доброту. Вовсе не все они лживые чудовища, как описывал их отец. Но его великодушные мысли продлились недолго. Достаточно было вспомнить о Флакке, о том, что он рассказал, вспомнить, какие невыносимо жесткие обязательства были наложены на Карфаген по окончании предыдущей войны. Как надменно повел себя Рим в ситуации с Сагунтом. Даже добродушный Марциал недолюбливал карфагенян. «Типичные гугги», — вот что он сказал тогда.

Ганнон успокоил себя мыслями о том, что римлянин Квинт в этот самый момент пытается найти способ освободить карфагенянина Суниатона, обреченного на смерть. Но эта уловка помогла лишь ненадолго. Тянулись часы, и юноше все труднее было сопротивляться желанию отправиться в Капую. Однако он обещал Квинту ждать его… Ганнон занял себя тем, что принялся чинить хижину, которую так и не отремонтировали после той схватки. Сначала он собрал все подходящие упавшие стволы деревьев. Потом, найдя внутри старые, но вполне годные инструменты, принялся пилить и рубить бревна до нужной длины. Он не был плотником, но конструкция хижины проста, и все, что ему оставалось делать, — это внимательно оглядеть целые стены и скопировать их. Несложная и очень нужная работа. К закату Ганнон уже смог отойти в сторону и полюбоваться делом своих рук.

Но его продолжала терзать тревога. Он не мог не думать о том, что сегодня Квинт уже не придет. Значит ли это, что его попытка не удалась? Ганнон не знал этого. Некоторое время он обдумывал другие возможности. Возвращаться обратно в усадьбу слишком опасно: Агесандр точно уже проснулся и ищет его. Идти в Капую тоже нет смысла. Ганнон там никого не знал, и если он не сумеет найти Квинта, то и не узнает, что произошло нового, считая с утра. Оставалось лишь сидеть здесь. Немного успокоившись, юноша развел огонь в выложенном из камней очаге хижины и проглотил немного оливок, сыра и хлеба, которые обнаружил в мешке.

Закутавшись в плащ Квинта, Ганнон глядел на желто-оранжевое пламя и размышлял о самых дорогих ему в этом мире людях. Отец. Сафон и Бостар. Суниатон. Ганнон задумался, а потом прибавил еще двоих: Квинта и Аврелию. Кого еще ему хоть когда-то удастся увидеть? Печаль, его постоянный спутник со времени того шторма, накатывала волнами. По всей вероятности, он никогда не воссоединится с родными. Наверняка они сейчас в Иберии, с войском Ганнибала, и имеют все шансы погибнуть на войне. Хотя найти их и было самым большим его желанием, но сделать это в военное время будет почти невозможно. Наверное, лучшее, что он может, — попытаться найти Суниатона, подумал Ганнон. Если ему улыбнется удача и это случится, он сбежит отсюда. И больше никогда не увидит Квинта и Аврелию. Эта мысль принесла только сожаление и печаль. Оставалась лишь надежда воссоединиться со всеми близкими людьми в ином мире. Это скорбное прозрение было последней мыслью перед тем, как юношу принял в свои объятия сон.

Рассвет Ганнон встретил в более радужном настроении. Так много есть за что следует быть благодарным. Несмотря на пережитое, он больше не пленник. Более того, у Квинта куда больше шансов освободить Суниатона, чем у него самого. Если ему удастся, то у него и Суниатона есть ощутимый шанс добраться до побережья и найти судно, направляющееся в Карфаген. «Никогда не теряй надежды, — подумал Ганнон.