— Ты ее… — Павел запнулся, не зная, как закончить фразу.

— Нет. — Алексей отвернулся к окну. — Я ее не видел с того дня и, полагаю, не увижу никогда. Просто есть долги, которые если не вернуть вообще, то надо хоть как-то уменьшить.

Павел тоже отвернулся к окну. Автомобиль свернул на мост. Павел обратил внимание, что движение в городе очень интенсивное. Ломовые телеги явно начали уступать место фырчащим и непрестанно гудящим автомобилям. Он заметил роту солдат, во главе с офицером, марширующих через мост. Мундиры были совершенно иные, чем в период гражданской войны, — более темные; на головах вместо привычных фуражек сидели конфедератки с низкой тульей. Винтовки были автоматические, уже знакомые Павлу, системы Федорова. Сапоги блестели на майском солнце.

— Я смотрю, вы поменяли форму, — проговорил Павел.

— И содержание тоже, — ответил Алексей. — Действующая армия небольшая, с профессиональным ядром, вооружена по последнему слову техники. Созданы бронетанковые части и усилена авиация. Сикорский работает в Петербурге. Есть очень хорошие мобилизационные планы, и все мужское население республики получает военные специальности и проходит сборы. Я знаю, вы еще придете сюда. У нас есть чем вас встретить.

— Не надейся нас остановить, — процедил Павел.

Алексей повернулся к окну.

— Мы уже сказали друг другу все, — произнес он. — Мы уже сталкивали бригады и полки в нашем споре. Если тебе не жалко людей, можешь продолжать. Но я бы предпочел мирное сосуществование. Живи, как знаешь, и не мешай жить другим, как они хотят.

— Вот потому, что мы отказались от военного противостояния, мы и проиграли там. — Павел мотнул головой назад. — Мирное сосуществование, а тем временем — идеологическая война.

— Конечно, — ухмыльнулся Алексей, снова поворачиваясь к собеседнику. — Только не надо говорить, что вы не вели пропаганду. Да и в экономике тоже сил немало приложили. Но в мирной жизни у вас шансов нет, может, оттого вы так агрессивны. Воинская часть хороша на фронте и очень плоха для ведения мирного хозяйства. А ваш социализм — это один большой военный лагерь. Так что, если хочешь жить мирно, я тебе могу посоветовать, как лучше обустроить страну, и даже помочь. Если хочешь воевать, я тебе не советчик.

— Я буду воевать, пока вы не сдохнете, — жестко произнес Павел.

— Воюй, только побыстрее. Я же сказал, победить экономически у вас шансов нет. Впрочем, если вы проиграли идеологическую войну, значит, и идеологически были слабее. Тебе же не приходит в голову обвинять подполковника Колычева в подлоге и жульничестве? Он победил тебя в честном штыковом бою. Колычев был сильнее. Признай поражение и здесь. Не будем об этом, все уже и вправду сказано. Если захочешь есть, скажи, путь у нас долгий. Наручники на время еды я сниму.

— Уже подполковник, — процедил Павел, — быстро.

Он заметил, что автомобиль проезжает мимо указателя направления на Новгород.

— Ничего, — проворчал Павел, — я займусь и штыковым, и рукопашной, как занялся стрельбой после нашей встречи в сентябре семнадцатого. Я смогу победить тебя и с оружием, и без оружия, и в поединке на ковре, и в баталии, где столкнутся многочисленные современные армии. Мы с тобой враги до скончания дней.

Алексей промолчал, отвернувшись к Колычеву. Тот ответил спокойным взглядом.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда, выглянув из-за спины водителя, Павел увидел впереди пограничный шлагбаум. Сердце учащенно забилось. Вот она, долгожданная свобода. Около трех часов, включая короткую остановку для заправки и обеда, они ехали от Петербурга до Новгорода по гладкому прямому шоссе.