Она встала и просунула руки в рукава платья. Надо убраться отсюда, подальше и побыстрее, а то как бы не сделать былью прекрасную сказку о нанесении телесных повреждений одному нахальному дылде.

Дрю не разделял ее вкус к иронии, о чем говорила глубокая складка между его бровей.

– Мне не все равно, что будет с тобой. – Он шумно вздохнул, провел рукой по густым, пышным волосам. – Черт, может, я даже влюбился. Не знаю. Никогда никого не любил, кроме членов своей семьи.

– Ну, повезло. Я влюбляюсь, он влюбляется, но моей любви он не хочет. Ради бога, Дрю, ты с каждой минутой делаешься все более вразумительным.

Эмили застегнула молнию на платье, оглядела комнату, ища туфли. Разве полагается объясняться в любви с обиженным видом? Похоже, правила на этот предмет нуждаются в дополнении.

– Ты не хочешь мне помочь, – пожаловался он.

Ага, вот он – носок туфли, выглядывает из-под кровати.

– Нет, не хочу.

Она встала на колени, чтобы вытащить из укрытия вторую туфлю, откинула в сторону свисающую простыню.

– Подожди, пожалуйста, я тебе все объясню!

Выловив наконец туфли, Эмили выпрямилась так поспешно, что комната вокруг покачнулась.

– Ни к чему, – ответила она и быстро вышла.

Воспоминания не желали отставать. Дрю тоже.

Заколки для волос она отыскала на диване и на полу, вечернюю сумочку – на столике.

Ей на плечо легла большая рука, заставляя остановиться. Она повернулась, но смотреть в лицо не стала. Еще начнешь реветь, и тогда – конец самоуважению.

– Посмотри на меня, Эмили.

Нет. Не смей глядеть в эти невероятные зеленые глаза.

Он зацепил пальцем ее подбородок и мягко приподнял голову. Она глядела, онемевшая от боли, которую увидела в его глазах, от боли, отражавшей ее собственную. Как можно? Почему он делает так больно – им обоим?

– Мой папа любил маму. – Бархатный голос, окрашенный волнением, смягчил ее гнев. – Она была для него всем, – продолжал Дрю, опустив руки. – Когда она умерла, кончилась жизнь и для него. Не буквально, физически, он умер внутри. Я, правда, не лезу больше в огонь, как остальные пожарные, но моя работа все же небезопасна. Я вхожу в выгоревшие здания, чтобы определить, отчего они сгорели. Есть государственные ограничения и меры по обеспечению безопасности, но несчастный случай со мной тоже может произойти.

Непонятно.

– При чем тут наши чувства друг к другу?

– А если что-то случится? А мы живем вместе, поженились, завели детей? И твой ребенок, которого ты носишь? Я не собираюсь делать его и тебя несчастными, как это было после смерти мамы.

У Эмили отвалилась челюсть. В буквальном смысле. Сумочка и полоски кожи с приделанными к ним высокими каблуками выпали у нее из рук, со стуком ударившись о пол.

Он, конечно же, шутит.

Или нет?

Эмили потерла виски кончиками пальцев, медленно опустилась на край дивана и потрясла головой, совершенно одурев от этого признания.

– Давай по порядку, – сказала она, немного оправившись. – Ты не хочешь, чтобы я любила тебя, потому, что считаешь, мне будет плохо, если с тобой произойдет несчастье?

Дрю заметно напрягся.

– Примерно так.

Значит, из-за этого он ее мучит?

– Такой несуразицы в защиту безответственности я еще не слышала.

– Я это пережил, понимаешь? – Он заговорил громче. Похоже, обиделся. – Видел своими глазами, что получается, когда любят слишком сильно.

– Ты пережил тяжелые времена, это верно. Мама умерла, потом отец опускался у тебя на глазах. Такое детство – травма для любого.