— Ей нужно немного отдохнуть, — обратилась к нему миссис Бродфилд. — Она не осознает, насколько это утомительно — покинуть больницу и сразу совершить такую поездку.

— Еще несколько минут, — попросила я, — пожалуйста.

— Позвольте мне только показать ей вид из окна.

Миссис Бродфилд скрестила руки под своей тяжелой грудью и отступила назад в ожидании. Тони подкатил меня к окну и широко раздвинул занавеси, давая мне возможность посмотреть на окрестность. С левой стороны отсюда я могла видеть по крайней мере половину лабиринта. Даже при солнечном свете позднего утра дорожки и каналы выглядели мрачными, таинственными и опасными. Когда я взглянула направо, то заметила вдали подъездную дорогу в Фартинггейл. Я разглядела в стороне то место, которое должно было быть семейным кладбищем, а также то, что наверняка являлось надгробным памятником моих родителей.

Я долго не могла произнести ни слова. Боль и тоска овладели всем моим существом. Я чувствовала себя потерянной, беспомощной, парализованной от горя. Затем, отогнав печальные воспоминания и глубоко вздохнув, я прильнула к окну, чтобы получше рассмотреть окрестности. Тони понял, что особенно привлекло мое внимание.

— Через день или два я отвезу тебя туда, — прошептал он.

— Я хотела бы быть там прямо сейчас.

— Мы должны думать о твоем эмоциональном состоянии. Это распоряжение доктора, — напомнил он. — Но я обещаю свозить тебя туда очень скоро. — Он покровительственно похлопал меня по руке и выпрямился.

— Кажется, я действительно устала, — призналась я, откинувшись на спинку коляски, закрыв глаза и глубоко вздохнув. Две слезинки выскользнули из-под век и упали, как теплые дождевые капли, на щеки, а затем зигзагами пробрались к уголкам моего рта. Тони вытащил аккуратно сложенный носовой платок и осторожно смахнул их. Я поблагодарила его, и он, повернув коляску, подвез меня к кровати. Потом помог миссис Бродфилд уложить меня.

— Я переодену ее в ночную рубашку, мистер Таттертон.

— Хорошо. Я вернусь через несколько часов, чтобы убедиться, все ли в порядке. Хорошего тебе сна, Энни. — Он поцеловал меня в щеку и вышел, тихо затворив за собой двери в спальню.

Перед его уходом я мельком взглянула на Тони. Он выглядел счастливым, его глаза блестели и горели, как язычки голубого пламени в газовой горелке. Неужели хлопоты обо мне настолько наполняют смыслом его жизнь? Какая ирония судьбы, чтобы несчастье одного человека давало другому возможность вновь стать счастливым.

Но я не могла презирать его за это. Ведь не по его же умыслу я попала сюда, и за что, собственно говоря, я должна была винить его — за то, что он предоставляет мне самое лучшее лечение? За то, что он предложил мне свой дом и своих слуг, чтобы я могла здесь поправиться? За то, что он делает все, что может, дабы облегчить мои боль и страдания?

Скорее, я должна жалеть его. Передо мной одинокий, сломленный человек, замкнуто живущий в особняке, наполненном воспоминаниями, и единственное, что могло снова вернуть его к жизни, были мои собственные горе и страдания. Если бы не случилось этой трагедии с нашей семьей, я не была бы здесь и Тони не смог бы проявить своего участия. Несомненно, наступит такой день, когда он все поймет и это сделает его снова несчастным.

Миссис Бродфилд начала раздевать меня.

— Я могу сама, — запротестовала я.

— Очень хорошо. Делайте, что вы сможете сами, а я помогу вам в остальном. — Она отошла в сторону и достала одну из моих ночных сорочек.

— Я хочу голубую, — сказала я, специально отклоняя то, что выбрала она.