Ванная и кухня меня слегка разочаровали: все та же белая кафельная плитка, хромированные держатели, микроволновка, электрокофеварка — все как в любом дорогом мотеле. Я закрыл двери.

В доме было нежарко и так приятно пахло дождем, что я выключил кондиционер. Потом я вышел во двор и закрыл ставнями французские окна, чтобы нас никто не увидел. Вернувшись в дом, я запер входную дверь, открыл окна, закупоренные из-за всех этих кондиционеров, опустил жалюзи, и комната тут же наполнилась сладким, влажным, теплым воздухом. Дождь барабанил по крыше все сильнее и сильнее.

Лиза стояла спиной к свету и смотрела на меня. Она вся взмокла, волосы растрепались, помада размазалась. Она расстегнула рубашку и сняла туфли, сразу став хрупкой и беззащитной.

Я подошел поближе и остановился, ухватившись за столбик кровати. Я просто стоял, ожидая, когда желание, как лава, нахлынет с новой силой, удвоится, утроится и станет уже нестерпимым.

Вот так мы и стояли, только мы вдвоем, и никаких тебе инструкторов, хэндлеров, кнопок, чтобы вызвать прислугу. И я знал, что она, так же как и я, думает сейчас именно об этом.

Но чего она хотела? И чего хотел я? Чтобы я порвал на ней одежду? Взял ее силой? Чтобы разыграл маленький акт мести за все то, что она со мной сделала? Говорят, что мужчина в состоянии сексуального возбуждения не способен думать. Но я все время думал, вспоминал каждую проведенную с ней минуту, спортивную аркаду, ремни, которыми меня стягивали, точно сбруей, повязку на глазах, плетки, ее голые горячие груди, а еще мои слова в лимузине, что я хочу разобрать ее на части, чтобы войти в нее. Нет, я вовсе не собирался ее насиловать. Я совсем не это имел в виду. Хотел ли я взять над ней верх?

Я собирался что-то сказать, но ничего не приходило в голову. Это было точь-в-точь как тогда, в Клубе, когда меня мучило желание признаться ей в любви. Думаю, я просто хотел завоевать ее, но честно, без применения силы, завоевать с помощью чего-то другого, более жизненно важного и личного.

Она сделала неуверенный шаг в сторону кровати. И я снова ощутил исходящее от нее тепло, представил, как оно разливается по всему ее телу, увидел, как набухают ее соски.

Я подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони и просто поцеловал долгим влажным поцелуем. Она вдруг обмякла, громко застонав, и тут я понял, что у нас все будет хорошо. Я стащил с нее пиджак и рубашку. Она наклонилась, чтобы расстегнуть ремень, и эта картина: волосы, упавшие на обнаженную грудь, руки, освобождающие затянутую талию, — моментальным снимком запечатлелась у меня в мозгу. И тогда я, впиваясь пальцами в ее голые ягодицы, поднял ее, чтобы вытряхнуть из брюк.

Потом, опустившись на колени, я прижался лицом к ее промежности и стал целовать, целовать, лизать ее и снова целовать до бесконечности.

— Я больше не могу, не могу… — прошептала Лиза. Она вцепилась мне в волосы, все сильнее прижимая к себе, а потом попыталась оттолкнуть: — Нет, прекрати! Слишком сильно… Лучше войди в меня. Это чересчур, чересчур…

Я тут же скинул с себя одежду и, подтолкнув Лизу к кровати, раздвинул ей ноги. Я смотрел жадными глазами на ее открывшуюся вагину, на трепещущие влажные половые губы, на блестящие волосы на лобке…

— Хочу, чтобы ты вошел в меня, — повторила она.

Ее прекрасное лицо было на редкость одухотворенным, а вагина же, казалось, принадлежала не человеку, а какому-то первобытному существу. Я лег на нее сверху, широко раздвинув ей ноги, и она не сопротивлялась. Но лежать спокойно она тоже не могла, а потому извивалась всем телом. Я же продолжал целовать ее, лизать и опять целовать, щекотать языком ей рот, вдыхая при этом чистый, солоноватый, горьковатый женский запах, облизывать шелковистые волосы на лобке, тем самым сводя ее с ума.