Господин Джерри Макаллистер был просто счастлив. Все были просто счастливы. Может быть, даже Эллиот Слейтер был счастлив. Кто знает!

И действительно, первая ночь была организована просто грандиозно, а потому всем было плевать, когда я тихонько улизнула.

И что теперь?

Я лежала, уставившись в отделку балдахина, словно и не отказывала Майку, когда укладывалась спать. И снова воспоминания. Обрывки, осколки прошлого, лица, встающие перед мысленным взором, давно забытые голоса. Я лежала, прислушиваясь к шуму ветра, доносившемуся сквозь открытые двери, к шороху листвы. Не думай о нем. Его же не продали в рабство за тридевять земель!

И никаких воспоминаний! Но как это сделать? Когда оглядываешься назад, в прошлое, тебе кажется, что можно все изменить, привести в порядок, осознать это самое прошлое. Быть может, впервые в жизни. Но на самом деле воспоминания не оставляли меня весь день, затаившись в тени, словно вражеская армия, готовая сомкнуть ряды.

Я вдруг увидела шоссе, ведущее на юг из Сан-Франциско, затем — густой лес в Монтерее, высокие дома с островерхими крышами за поросшими мхом каменными стенами и узкую гравийную дорогу, частную дорогу, когда ворота захлопнулись за нашей спиной. Я сидела рядом с Жаном Полем на темно-синем сиденье лимузина. Сидела очень прямо, сложив руки на коленях. Я даже пыталась одернуть юбку, чтобы прикрыть оголившиеся ноги. Как глупо.

Жан Поль говорил очень спокойно, тихим голосом:

— Первые несколько дней будут для тебя самыми трудными. Наступит такой момент, когда ты поймешь, что убежать невозможно, и тогда ты запаникуешь. Но успокоить тебя должно только одно: ты уже ничего не можешь сделать. — Он замолчал, внимательно на меня посмотрев, а потом спросил: — Как ты себя чувствуешь?

— Мне страшно, — прошептала я. — И я слегка возбуждена. — Но последние слова застряли у меня в горле.

Мне хотелось сказать, что, как бы мне ни было страшно, я ни за что на свете не поверну назад. Я уже видела деревянные ворота и сторожку впереди. Лимузин проскользнул в большой кирпичный гараж под остроконечной крышей. В том же тюдоровском стиле, что и особняк, видневшийся за деревьями там, впереди.

Мы въехали в гараж, и когда нас поглотила тьма, мне стало так страшно, что я судорожно схватила Жана Поля за руку.

— Ты ведь всегда будешь знать, что со мной?

— Ну конечно же. А теперь хорошенько подумай. Может, ты хочешь что-то сказать или спросить? Потому что сейчас я тебя раздену. В комнате ты должна появиться полностью обнаженной. И я должен забрать с собой всю твою одежду. Не пытайся говорить с хозяином или слугами. Тебя только накажут за это.

— Ты приедешь за мной?

— Конечно. Через три месяца, как и договаривались. Эти три месяца я как раз должна была провести в университете в Беркли.

— Вспомни все, чему я тебя учил. Все фазы, через которые тебе придется пройти. И когда тебе будет безумно страшно, напомни себе, насколько все это волнующе. И здесь не надо кривить душой. И еще раз: не забывай о том, что ты уже ничего не можешь сделать. Ты избавлена от ответственности за себя, так что даже не пытайся спастись!

Спасайся! Спасай свою душу! Взгляд отца, рассматривающего книги на кровати. Новые романы, философия в бумажной обложке. «Лиза, у тебя никогда не было ни вкуса, ни своего мнения — ничего, кроме пристрастия к самой дешевой макулатуре, какую только можно найти в книжном магазине. Но сейчас, впервые в жизни, я боюсь за твою бессмертную душу».

Я вдруг почувствовала, как затвердели соски, как намокла тонкая полоска трусиков между ног. Жан Поль, склонившись ко мне, поцеловал меня в щеку, расправил волосы, рассыпавшиеся по плечам.