И наконец я ощутила на себе его руки. И я снова зарыдала, всхлипывая и захлебываясь слезами от переполнявших меня эмоций. Эти сильные руки, эти плечи, эта широкая грудь. Он обнял меня, прижимая к скользящему шелку халата, так что у меня заболели груди, а потом через тоненькие кожаные ремешки снова приник губами к моему рту. Мне казалось, что я вот-вот перельюсь через край. И уже больше не было сил сдерживаться.

О чем же я думала тогда, в ту первую ночь, после того как вес было кончено и я лежала рядом с ним, чувствуя, как покалывает и ноет у меня между ног?

Как описать те три последующих месяца? Бесконечные званые вечера и яростная близость с безымянными иностранными гостями, бесконечные марш-броски в сопровождении этой развязной, злобной, маленькой служанки с ее неумолимой хлопалкой, эти утренние пробежки по весеннему саду за хозяином, ехавшим верхом на любимом коне, а мир за стенами поместья кажется таким датским и призрачным, как в волшебной сказке. И это неотвратимое унижение, когда тебя наказывают слуги. Наказывают за малейшую провинность, неподчинение, недостаточную покорность, недостаточно явно выраженную готовность.

Было ли мне по-настоящему страшно? Возможно, в первое утро, когда я увидела дорожку для верховой езды и поняла, что мне придется бежать со связанными за спиной руками. Или когда впервые кухарка перекинула меня через колено, а я рыдала и кричала от обиды и несправедливости. Хотя не думаю, что мне было так уж страшно.

По-настоящему мне стало страшно, страшно до потери пульса, одним прекрасным утром в конце августа. Когда Жан Поль мерил шагами маленькую комнату при кухне, где я спала, и все говорил и говорил.

— Подумай хорошенько, прежде чем ответить. Ты понимаешь, что это значит: он хочет оставить тебя еще на полгода. Ты представляешь, чего ты лишаешься, отказываясь от такого предложения? Лиза, посмотри на меня! Ты понимаешь?! — Жан Поль наклонился ко мне. сверля меня глазами: — Ты ведь осознаешь, что значит неволя типа этой? Думаешь, мне легко будет подыскать для тебя что-то подобное? А ведь ты в этом нуждаешься. Можешь даже не возражать. Это твоя мечта, твои сон. Ты что, хочешь проснуться? Не уверен, что смогу найти для тебя другое такое место, когда ты наконец опомнишься. Такое же роскошное заточение.

Только не надо красивых слов!

— Я сойду с ума, если не уеду. Я больше не хочу оставаться. Я тебе с самого начала говорила, мне надо быть в университете к осеннему семестру…

— Ты можешь отсрочить регистрацию. Можешь пропустить семестр. Представляешь себе, сколько желающих на твое место?

— Ну как ты не понимаешь! Я хочу убраться отсюда прямо сейчас. Это не моя жизнь. Я хочу сказать, не вся моя жизнь.

Уже через час мы ехали по направлению к Сан-Франциско. И как странно было снова чувствовать на себе одежду, сидеть выпрямившись, смотреть в окно лимузина.

Как мне показался город после всех этих месяцев? Каково мне было лежать на кровати в номере отеля, уставившись на телефонный аппарат? Две недели до начала семестра. Мое тело болело, извивалось, корчилось от пожирающего его пламени. Оргазм. Боль.

И вот в первый же вечер я, даже не удосужившись позвонить домой, лечу в Париж с полными карманами заработанных денег.

Я целыми днями, как в тумане, ходила из кафе в кафе на левом берегу Сены.

Я была потрясена и раздавлена шумом и столпотворением большого города, словно меня только что выпустили из сумасшедшего дома, из обитой войлоком палаты. Мое тело болело и жаждало хлопалки, хлыста, члена, спуска на тормозах, мучительного бремени постоянного внимания! Оргазм. Боль.

Два неудачных свидания со студентом из Сорбонны, ужин и ссора со старым американским другом, ужасающе скучный вечер пресного занятия любовью с американским бизнесменом, которого я подцепила в холле гостиницы сама не знаю зачем.