И длинный перелет домой, толпы студентов, бродящих по кампусу, накачанные наркотиками и идеями парни, остекленевшие глаза которых, похоже, даже не замечают загорелых девушек в футболках, надетых прямо на голое тело, разговоры о выпивке, сексе, революции, правах женщин в величайшей в мире общественной лаборатории.

А потому, оказавшись в одиночестве в номере отеля в Сан-Франциско и просидев несколько часов перед телефоном, я все же приняла неизбежное и позвонила.

— Да, — с энтузиазмом отозвался Жан Поль. — У меня есть именно то, что тебе надо. Не так богат, как предыдущий друг, но у него прекрасный особняк в викторианском стиле на Пасифик-Хейтс. Он сможет по достоинству оценить твой опыт. И он до ужаса строгий. Сколько продолжаются рождественские каникулы? Когда ты будешь готова поехать?

Может, это уже зависимость? Это не моя жизнь! Я студентка, молодая девушка. У меня есть определенные обязательства.

А потом был тот человек с Пасифик-Хейтс, да, а еще пара — молодой мужчина и женщина, оба очень умелые, они держали комнату на Рашн-Хилл исключительно для рабов. И еще две недели — «Жан Поль, только не дольше» — с прежним хозяином в его чудесном поместье.

И вот я сижу рядом с ним на его роскошной кровати под балдахином, ощущаю довольно чувствительные прикосновения его руки и слышу его голос:

— Знаешь, ты здорово сглупила, покинув меня. Жан Поль говорит, что я не должен на тебя давить. Но разве ты не видишь, что теряешь? Если хочешь, я даже могу отпускать тебя в университет. До тех пор пока ты будешь паинькой, как всегда. Я дам тебе все, что пожелаешь, до тех пор пока ты будешь преданной, как всегда.

Я только тихонько всхлипывала, а он все говорил и говорил.

— Ты нужна мне, — твердил он. — Мне необходимо тобой обладать, обладать всецело, заставить тебя почувствовать все, что ты можешь почувствовать. Господи, да если бы не мои понятия о чести и не врожденная деликатность, я никогда тебя отсюда не отпустил бы! Как ты не можешь понять: ведь это так волнующе — снова и снова открывать завесы, переходить черту. Я наряжу тебя для поездки в оперу, посажу тебя рядом в ложе, запретив разговаривать и шевелиться, а затем отвезу домой, свяжу и овладею тобой. Я заставил бы тебя каждый день бегать по саду. Обнаженной. Как только ты вернешься из университета… — «Я бы… Я бы… Я бы…» — Господи, ты ведь знаешь, что хочешь этого, хочешь принадлежать мне, ты действительно принадлежишь мне…

И вот, оказавшись посреди ночи совершенно одна на шоссе, я поймала попутку на Сан-Франциско, а шофер все бубнил и бубнил: «Студентки вроде тебя не должны садиться в машину к незнакомым мужчинам».

И после этого долгие месяцы сплошных отказов: нет, я не могу, я не хочу, нет и еще раз нет. Я буду учиться, я поеду в Европу, я стану тем, кто в нашем мире считается нормальным. Я влюблюсь, выйду замуж, рожу детей. Я буду, я буду… Я горю в огне. Я в аду.

Жан Поль был просто вне себя и очень недоволен мной:

— Ты моя лучшая ученица. Ты мой шедевр.

— Ты не понимаешь. Это засасывает меня. Если я сделаю это снова, то уже не вернусь. Да пойми ты наконец! Это пожирает все на своем пути. Я уже начала сходить с ума.

— Это именно то, что ты хочешь! — сердито прошипел он. — Ты не можешь обмануть меня! Ты рождена для этого, ты рабыня, и без хозяина твоя жизнь не будет полноценной!

— Не звони мне больше. Никогда.

Стук в дверь? Стук в дверь моих грез?

Я села на кровати. Неясные отзвуки разговоров, доносящиеся из сада. Это гости гуляют по аллеям. Тьма начала понемногу рассеиваться, очертания деревьев за окном стали более реальными.

Да, конечно, стук в дверь, но такой осторожный, что можно было подумать, будто мне послышалось.