— Так что же ты усвоил? — продолжала настаивать она, и в голосе ее проскользнули стальные нотки, словно она собиралась стукнуть меня указкой, если я не вспомню таблицу умножения.

— Что я боюсь, — вырвалось у меня.

— Боишься, — повторила она. — Боишься мужчин, которые тобой понукали? Или меня?

— И их, и вас, — ответил я. — И даже не знаю, кого больше.

Я тут же пожалел о своих словах. Я бы все отдал, чтобы взять их назад! Сам не понимаю, почему это у меня вырвалось. Я был натаскан на голос, как любили выражаться Мартин и его клиенты, то есть был вполне сведущ в деле ритуальных ответов. А ритуальные ответы всегда расплывчаты и ни о чем.

— А скажи-ка мне, эти старшие по метлам и швабрам… избивали тебя? — поинтересовалась она.

— Конечно, при любой возможности, — густо покраснев, сказал я. — Хотя они больше следят за водой и мылом, а еще имена выкрикивают. А на все остальное у них и времени нет.

И это говорю я?! Говорю ей?!

— Ты крепкий парень. Так ведь? — спросила она, и снова без тени иронии.

— Если это доставит вам удовольствие, мэм. — Вот теперь полноценный ритуальный ответ. Но прозвучал он почему-то чертовски саркастически.

А сердце билось часто-часто и очень громко.

Но она снова улыбнулась, хотя и довольно сдержанно.

— Почему ты меня боишься? Тебя что, никогда не наказывала женщина?

— Не слишком часто, мэм.

Я вдруг почувствовал, что у меня перехватило горло. Наказывали. Но лишь те утонченные создания в викторианских спальнях в доме у Мартина, которые только начали прививать мне вкус к этому, сводя меня с ума. А еще русская графиня на загородной вилле, которая просто любила наблюдать.

— Ты что, слишком хорош, чтобы тебя наказывала женщина? — прошептала она. Ритуальный вопрос.

— Нет, если женщина хорошая, — ответил я. «Черт возьми, Эллиот! Да заткнешься же ты наконец!»

Но она засмеялась. Она попыталась это скрыть, чуть повернув голову, но я отчетливо слышал этот грудной мягкий смешок.

Я представил себе, как целую ее, осыпаю поцелуями, расстегиваю перламутровые пуговки и стягиваю вниз кружевную блузку. Я уже не мог думать ни о чем другом. Я хотел сжимать ее в объятиях, покрывать поцелуями, раздвигать языком ее губы. Здорово! Похоже, я здорово влип. Дошутился.

Почему у меня с ней ничего не получается? Я имею в виду тот слепой ужас, что охватил меня в павильоне и в зале.

— Эллиот, неужели ты так боишься меня?

Я чувствовал, что у меня лицо пошло красными пятнами, но в темноте она, к счастью, не могла этого заметить.

— А по голосу не скажешь, — не сдавалась она.

Я видел белое кружево, ниспадающее с ее груди. Я видел светлую полоску кожи на высокой шее. Ее голос затрагивал некие потаенные, но очень чувствительные струны моей души.

— Я боюсь, — произнес я.

Повисло неловкое молчание.

— Возможно, и правильно делаешь, что боишься, — сказала она доверительным тоном. — Я страшно недовольна, что ты заварил всю эту кашу. И ты у меня еще пожалеешь об этом.

Я судорожно сглотнул, стараясь смахнуть с лица эту идиотскую ироническую ухмылку.

Она поднялась на цыпочки, коснувшись волосами моего обнаженного плеча и обдав меня ароматом духов. Я почувствовал ее губы на своих губах, и между нами пробежал электрический разряд такой силы, что ее кружевная блузка затрещала от прикосновения к моей голой груди. Двойной шок, от которого я даже задохнулся. Она приоткрыла свой влажный маленький ротик. Я почувствовал, что мой член уперся в ее юбку. Она вдруг отпустила меня, отступив назад. Я подался вперед, повиснув на кожаных ремнях, и впился губами ей в шею, не дав увернуться.