Наверное, если завернуть людей с детства в вату и не трогать, доставая только по праздникам, как ёлочные игрушки, то их личности были бы идеальны. То есть, шарообразны и покрыты не облупившимся блеском. Но и годились бы только для украшения ёлок. А уж те, кто их повесит на суку, всегда найдутся.

Михина любимая девочка в Дораме поцеловалась с мальчиком, отчего у сына образовался эмоциональный диссонанс. С одной стороны, она счастлива. С другой – Миха ревнует. Он, может быть, и сам бы с ней целовался. Хотя девчонки, конечно, дуры, и вообще все это глупости и сю сю сю. Но уж больно девочка хороша.

Феномен Дорамы, которую человечество, внезапно полунасильно выпнутое из затягивающей воронки виртуальных игр, приняло с удивительным энтузиазмом, обсуждался философами, культурологами, медиаэкспертами и прочими болтливыми бездельниками до хрипоты. Я не следил, но кажется, так ни до чего и не дообсуждались. Та крошечная её часть, которую я вижу с Михой, производит впечатление, прежде всего, высочайшим качеством и великолепной эмоциональной достоверностью. Технология проекционных поверхностей, погружающая зрителя внутрь зрелища, использована на тысячу процентов. Сценарий и режиссура гениальны абсолютно. С одной стороны, никаких натянутостей, условностей и неестественностей, свойственных даже лучшим из сериалов, с другой – никакой унылой однообразности, характерной для реалити шоу. Смотришь с любого момента, с любой точки, с любого персонажа – и всегда есть действие, и всегда оно цепляет. Как им это удается?

Загадка.

***

Джиу вернулась, когда я сделал первый подход к снаряду на своей регулярной вечерней тренировке. То есть, всадил первые сто. Можно сказать, слегка разогрелся. Впереди соблазнительно маячили вторые сто, на которых начинает приятно отпускать напряг, и третьи сто, с которых начинается примирение с реальностью, которая есть боль. Да, половиной бутылки я сегодня не ограничусь, пожалуй. Решительно доберу до трёхсот!

Но мои планы на вечер разбились о планы Мироздания на меня.

– Доброй ночи, Антон Спиридонович! – Джиу деликатно не стала вламываться в окно, просто приоткрыла и заглянула.

Я со вздохом убрал бутылку и стакан. Пить при детях непедагогично.

– Можно мы войдём?

– Заходите, раз уж дверь для вас недостаточно сложный способ попасть вовнутрь.

– Пап, кто это у нас? – высунулся из своей комнаты не заснувший ещё Миха. – Ой… Ты же Джиу, да?

– Миха, это же взрослая линия! – укоризненно сказал я.

– А мне Настя показывала! Чуть чуть! И они там почти не ругались! Ну, только немножко…

Вот так старшие сестры сводят на нет все педагогические потуги родителей.

– Да, я Джиу. А ты Миха.

– Уиу! Ты меня знаешь?

– Слышала. А это…

– Степан и Отуба! С ума сойти! Команда Джиу!

– Миха, мы потом поболтаем с тобой, обещаю. Но у нас, правда, слишком взрослая для тебя линия. И у нас есть слишком взрослый разговор с твоим отцом.

– Па а ап?

– Мих, понимаю, что ты теперь не уснёшь, но хотя бы попробуй, ладно? Я зайду к тебе попозже.

– Ну ла а адно… – сын вздохнул и закрыл дверь. Подслушивать он не станет, да и не услышит ничего, звукоизоляция в этом старом здании отменная.

Вместе с Джиу в окно залезли два подростка. Коренастый, с широким, курносым простецким лицом парень и чернокожее худое нечто в дредах. На вид все ровесники – лет по шестнадцать семнадцать, но вид имеют чрезвычайно деловой.