Когда же в опорном он стал браться за конкретные материалы, то былая уверенность куда-то испарилась. Ведь большинство из них представляло собой только заявление и объяснение потерпевших. А на таком далеко не уедешь, точнее, ни фига не спишешь. Так что, предстояло набирать объяснения от других лиц, где-то требовались справки о стоимости, где-то – судебно-медицинское освидетельствование.

И тут Федора осенило: ведь все материалы по побоям и кражам можно в дознание передать! Нужно только соответствующие постановления написать и дело в шляпе! Взял Федор пишущую машинку и ну строчить! Хотел было постановления о возбуждении уголовных дел написать, но уж и сам-то понял, что это перебор. Вот и все, теперь можно и к Шарову идти за утверждением.

– Разрешите, Виктор Петрович? Вот, все, как и обещал!

По мере чтения, Шаров прямо на глазах превращался в разъяренного быка. Брезгливо откинув последний материал, он в упор посмотрел на Федора налитыми кровью глазами:

– Ты чего, <распутная женщина>, поиздеваться решил, что ли? И это ты называешь принятием решений? Все, Федор, сегодня мы по твоей персоне посовещаемся, решим, что с тобой дальше делать. Но надеюсь, что, хотя бы, ночь-то без эксцессов отдежуришь. Все, материалы остаются у меня, а ты свободен до семнадцати ноль-ноль!

Федора будто ледяной водой окатили.

– Так вы меня на увольнение будете готовить, что ли?

– Посмотрим, – сухо ответил Шаров.

Увольнение для Федора было бы настоящей катастрофой: куда потом устроишься-то? Тем более, если в трудовую какую-нибудь пакость напишут. Ладно, будь, что будет. Раз от материалов его освободили, Федор решил идти домой. Денег, как всегда, в обрез. У кого бы еще можно занять, уже фантазии не хватало.

Оставалось только к матери съездить. Вот только боязно как-то. Она ведь тоже в милиции служила, в инспекции по делам несовершеннолетних. И в отличие от Федора, являлась заслуженным ветераном с выслугой аж тридцать лет. Александра Васильевна была женщиной суровой, ко всяким уси-пуси совершенно не склонной. По этой причине Федор не стал рассказывать о своих служебных неприятностях, а пожаловавшись на безденежье, попросил в займы. В ответ, Александра Васильевна рубанула:

– Так, родной, вот эту помощь ты получаешь в последний раз. Если не пролечишься и не закодируешься, у нас с тобой даже разговоров не будет.

– Мам, да с чего ты взяла-то? Что ты из меня алкаша-то делаешь?

– А ну, хватит! – рявкнула мать. – Ты семью свою про*рал и пропил, на алименты жмотишься! Да посмотри, на кого ты похож, БОМЖ в форме! От тебя же за версту козлом воняет! Иди отсюда, вонючка!

Признаться, не ожидал Федор таких слов от родной матери. Обозлился на нее, не захотел на себя посмотреть критически. Решил домой ехать. Алкоголь практически закончил свое действие, а потому вновь затряслись руки, подкатила тошнота, настроение ниже плинтуса рухнуло. Но главное, страх его одолел. Все вспомнилось, ноющей болью ввинтилось в душу. Уволят же, уволят. Новая жизнь начнется. Страшная, непривычная. А хотя сейчас-то что, разве не страшно? Раньше-то думал, как дурак наивный, что ментовская форма и ксива человека возвышают и защиту дают. Вот только почему-то не подавили они страх перед Расулом, не возвысили над ним. Нет, если нутро человеческое бездонной трясиной является, то никакой стержень там не удержится.

Не представлял Федор себя на «гражданке». Чем заняться? Куда податься? Без образования, без профессии. Нет, ну не считать же серьезным заочное обучение в техникуме по специальности «правоведение»? Сейчас юристов-то с высшим образованием пруд-пруди, а уж диплом о среднем юридическом можно лишь на память хранить. В охрану можно податься, так ведь в трудовую такое напишут, что не только в охрану, в дворники-то не возьмут.

Из экономии, Федор давно уже перестал покупать спиртное в магазинах.