Тяжело, или, скорее, невозможно, было мне принимать соболезнования. Я чувствовала себя ужасно из-за того, что обманывала людей в горе, поворачивалась и как можно быстрее уходила, но люди опять принимали мои чувства за равнодушие и эгоистичность Жизель.

Родители Поля, его сестры, Тоби и Жанна, и муж Жанны обосновались в гостиной, где они встречали людей. Холодный взгляд Глэдис Тейт застыл на мне в тот момент, когда я вошла, а потом, когда я здоровалась с ней, мне показалось, что на ее губах мелькнула усмешка. Она заставила меня почувствовать себя так неловко, что я поскорее ушла из комнаты.

Поль большую часть времени находился в уединении. Мы поняли, что он страшно пьет. Он соглашался видеть только свою семью и прежде всего – мать. Он даже захлопнул дверь перед Бо и мной. Тоби, которая пошла сообщить ему, что я приехала, вернулась и сказала, ему слишком больно смотреть на меня, поскольку я так похожа на Руби. Мы с Бо переглянулись в удивлении.

– Теперь уж он действительно переигрывает, – шепнул мне Бо.

Я была очень взволнована, но все равно пошла в его комнату. Постучав в дверь, я подождала и, когда он не откликнулся, подергала ручку, но дверь была заперта.

– Поль, это я. Открой дверь. Нам надо поговорить. Пожалуйста, – упрашивала я. Бо стоял за моей спиной, чтобы быть уверенным, что никто не подслушает мои мольбы.

– Бесполезно, – сказал он. – Он не хочет тебя видеть. Подожди, может, позже.

Но я не увидела его до тех пор, пока не наступило время службы. Отчаяние смыло краски с его лица, и оно стало похоже на маску смерти. Он посмотрел на меня пустыми глазами и двинулся дальше, как в трансе. Я сжала руку Бо, бросив на него озабоченный взгляд, и он кивнул. Он постарался приблизиться к Полю раньше меня и поговорить с ним, но Поль не признал его. Он едва узнавал даже своих родителей, и, поскольку вокруг него все время крутились люди, мне трудно было сказать ему то, что я хотела.

Церковь была набита битком, пришли не только те, с кем общались и вели дела Тейты, но и люди, которые знали и помнили мою бабушку Кэтрин. У меня разрывалось сердце от взгляда на их лица. Мы с Бо сидели в передних рядах за Полем и его семьей и слушали надгробное слово священника. Каждый раз, когда я слышала свое имя, я вздрагивала и оглядывалась, ни у кого не было сухих глаз в церкви. Сестры Поля плакали навзрыд, но Поль был, как зомби Нины Джексон – тело его застыло, глаза – пусты, отчего у меня по спине пробежал холодок. «Кто в здравом уме мог бы посмотреть на него и не поверить, что в гробу на самом деле Руби?» – подумала я. От этого у меня в животе появилось ощущение пустоты и тошноты.

«Я стою и наблюдаю, как люди оплакивают меня, слушая, как обо мне говорит священник, и смотрю на гроб, в котором, как все думают, лежит мое тело», – думала я. Я показалась сама себе призраком и чуть не упала в обморок.

На кладбище было еще хуже. Ведь это меня опускали в землю, ведь это надо мной произносил последние слова священник, завершая ритуал. Хоронили мое имя, мою личность. Про себя я подумала, что это – последний шанс крикнуть: «Нет, это не Руби в гробу, это – Жизель. А я – здесь. Я не мертва!»

На мгновение мне показалось, что я действительно закричала, но слова замерли у меня на устах. Все, что уже было сделано, отрезало мне обратный путь. «Здесь и сейчас будет похоронена правда», – осознала я.

Начался дождь, холодный, сильный. Раскрылись зонты. Поль, казалось, ничего не замечал. Его отцу и мужу Жанны, Джеймсу, пришлось поддерживать его, чтобы удержать на ногах.