– Умирать фигово, правда? – сочувственно спрашивает она.

Мотаю головой.

– Только не я. Еще нет.

Усилием воли открываю глаза. Адам слез с меня, пересел на кровать спиной к двери и всхлипывает, закрыв лицо руками. Транквилизатор для лошадей не оказал заметного эффекта. Мой взгляд падает на пистолет, лежащий на полу справа от кровати. Доползти бы совсем чуть-чуть… если получится. Пытаюсь пошевелить рукой, но тщетно. О господи, парализовало?..

В дверном проеме за спиной Адама появляется силуэт. Темные волосы, темная одежда. У меня перехватывает дыхание. Дженни? Галлюцинация?

Она изумленно оглядывает комнату, прижимает палец к губам и тянется к пистолету.

В тот же миг Адам оборачивается и замечает Дженни.

– Твою мать! – он в последний раз пинает меня по голове. – Видишь, что ты натворила?

В комнате раздается грохот выстрела. Он куда громче, чем я ожидала, и все разом погружается во тьму.

Тишина.

50

В голове звучит песня «Девичника», а какая именно, не помню. Слова где-то парят, как ниточка воздушного шара, который уносится все выше в небо.

Пахнет лилиями и антисептиком. Я моргаю. Яркий свет бьет в глаза. Больница. Я в больнице. В последний раз я была в больнице, когда рожала Дилана, – в убогом акушерском отделении, где находились еще девять женщин и их неуклюжие волосатые мужья. Только здесь все по-другому. Можно сказать, палата от «Тиффани». Добавить аромасвечей, и получится спа-салон.

Дилан сидит рядом, уткнувшись в портативную консоль. Зову его по имени, но выходит неразборчивое:

– Грхм.

– Мам! – Дилан вскакивает со стула. – Я позову медсестру, – он на миг задерживается, неловко приобняв меня рукой. – Я по тебе скучал.

Вдыхаю запах мыла от его волос. Безумно хочется прижать сына к себе. Увы, когда пытаюсь пошевелить руками, ничего не выходит. Опускаю глаза и вижу: они в одинаковых гипсовых повязках и напоминают неподвижных гусениц в белых коконах.

В дверях появляется жизнерадостная медсестра.

– Добрый денек, – весело приветствует она меня, точно малого ребенка. – И как мы себя чувствуем?

Что-то пытаюсь пробормотать, но рот будто кашей набит.

– Нестрашно! – медсестра делает пометку в карточке. – Неделя в коме, чему удивляться? Дилан, дружок, медсестры принесли печенье в ординаторскую – успевай, пока теплое, – она прикладывает к моей груди ледяной стетоскоп. – Так, успокоимся… Хорошо. Доктор уже идет. Я только кое-что проверю.

Она порхает вокруг меня, словно колибри, тычет пальцем в одно место, поднимает другое, вновь записывает. Двигается она быстро, умело, профессионально. Напоминает Дженни.

– М-м-ф… М-м-ф.

– Еще несколько дней будет трудно говорить, – сочувственно откликается медсестра. – Не волнуйтесь. Отдыхайте.

Киваю. Веки у меня как свинцовые.

– Ах да, я уже позвонила вашей сестре, – она подмигивает. – Не той, что на Маврикии. Другой.

Недоуменно моргаю.

– Вообще-то, к пациентам в критическом состоянии допускаются только родственники, но они с близнецами вас навещают почти каждый день.

Откидываюсь на подушки. Пытаюсь вспомнить, как я сюда попала, однако воспоминания точно измазали арахисовым маслом. Тихий писк мониторов погружает меня в полутранс. Возвращается Дилан, худой и бледный; его темная толстовка с капюшоном наполовину скрывает лицо.

«Что случилось?» – пытаюсь сказать я, но выходит только:

– Фо шлушлс?

Дилан молча опускает глаза. Он прекрасно понимает, о чем я спрашиваю.

– Адам? («Авм?») – хриплю я.