– Ого! Рановато ты.

На фоне раздаются звуки суматошного завтрака: льется молоко, ложки звякают о тарелки, Макс и Чарли спорят, чей хлебец больше.

Обыденность ее дня буквально оскорбляет. Мой сын завтра в это время поедет на допрос в участок. На следующей неделе, возможно, будет в тюрьме – есть казенную еду с остальными малолетними заключенными. Хотя Дженни об этом не скажешь.

– Я знаю, как пробраться к нему в дом.

– Что? Ты о чем? – Дженни отвлекается, кричит: – Хватит, Макс!

Слышится визг.

– Робин Секстон. Нам надо вернуться. Пожалуйста. Я чувствую, все у нас получится.

– Ну уж нет, – фыркает Дженни и стучит рукой по столу. – Макс! Кулаками не размахиваем! Извини. «Чувства» мне маловато.

– Подумай о Дил… – ой! Оговорочка по Фрейду. – То есть об Алфи. Подумай об Алфи! – стараюсь воззвать к природной любознательности. – Не хочешь узнать, что в тех спортивных сумках?

– Конечно, хочу, – вздыхает Дженни. – Но со вчерашнего дня ничего не изменилось. Мы однозначно не полезем в его дом. А вообще, надо было еще раз сходить к мисс Шульц. Узнать, почему она соврала про Иэна.

Сердце у меня падает. В глубине души я знала: Дженни не согласится, и все же сохраняла надежду.

– Ты звонила констеблю Томпсону? – спрашиваю я.

– Да. Он передаст начальству.

Смотрю из кухонного окна на серый задний двор. В траве, рядом с небольшими холмиками свежевскопанной земли, видны ямки размером с футбольный мяч. Лиса вернулась.

– Я думала, мы подруги.

– Флоренс, дружба тут ни при чем, – фыркает Дженни.

Слышится стук тарелки о мрамор.

– Ты вообще понимаешь, о чем просишь? – голос Дженни становится все громче, из раздраженного переходит в негодующий. – Честно говоря, не могу поверить, что ты меня поставила в такое положение. Я бы никогда…

– Ясно, забудь. Серьезно, выбрось из головы.

Кладу трубку и смотрю в сад за домом, надеясь мельком увидеть лису. Если замечу ее – значит, поступаю правильно. Легкий ветерок шелестит в кустах. На соседское дерево садится голубь. И все. Лисы нет. Никаких знаков.

Гляжу на телефон и мечтаю, что Дженни смягчится. Перезвонит мне, передумает. Хотя уже понимаю: этого не будет.

Отныне я сама по себе.

Робин Секстон открывает дверь в брюках чинос цвета хаки и накрахмаленной рубашке, а уж такого напряженного лица я в жизни не видела. На фото он симпатичнее – нос вздернутый, вид самодовольный и педантичный; такие люди гладят даже нижнее белье. На мне желтый светоотражающий жилет и пластиковая каска, на шее болтается зеленый шнурок с бейджем «невидимая инвалидность» и символом-подсолнухом.

– Чем могу помочь?

В тоне Робина особого желания помочь не слышно. Секстон опирается рукой о косяк, и я невольно восхищаюсь его ногтями – безукоризненными, будто отполированными.

– Вы проживаете в этом доме? – изо всех сил изображаю я британский акцент.

– А кто спрашивает?

– Эмили, м-м-м, Смит. «Воды Темзы». Мы изучаем жалобы на плохое качество воды в районе.

– Вы же обычно присылаете письмо?

Мышцы в груди будто разрывает чья-то рука. Не ожидала такой недоверчивости. Если не впустит, мне – точнее, Дилану, – крышка. Об этом лучше не думать.

Вдыхаю сквозь стиснутые зубы.

– Слышали когда-нибудь о легионелле? Неприятная бактерия.