Атлас понимает, что надолго меня не хватит.

— Лили, я много лет умирал от желания узнать, что ты обо мне думаешь. Всего один абзац.

Ну как мне ему отказать? Я со вздохом бросаю телефон на кровать. Сдаюсь.

— Подожди пару минут.

Я иду к шкафу с одеждой и достаю с верхней полки коробку. Затем приношу ее на кровать и начинаю листать дневники в поисках того, что не стыдно озвучить.

— О чем ты хочешь услышать? О нашем первом поцелуе?

— Нет, мы же двигаемся постепенно, забыла? — дразнит меня Атлас. — Как насчет одной из первых записей?

Так гораздо проще. Я листаю первый дневник и наконец выбираю отрывок — достаточно короткий и не слишком унизительный.

— Помнишь тот вечер, когда я пришла к тебе в слезах, потому что мои родители поссорились?

— Помню. — Атлас вальяжно располагается на подушке, закинув руку за голову.

Я закатываю глаза.

— Ага, устраивайся поудобнее и смотри, как я позорюсь.

— Лили, это же я. Мы с тобой. Тут нет ничего унизительного.

Его голос, как всегда, действует на меня успокаивающе. Я сажусь по-турецки с телефоном в одной руке и дневником в другой и начинаю читать.

Через несколько секунд дверь распахнулась, Атлас посмотрел мне за спину, потом налево, направо. Только взглянув мне в лицо, он понял, что я плачу.

— Ты в порядке? — спросил он, выходя на крыльцо.

Я вытерла своей рубашкой слезы и заметила, что он вышел на крыльцо, вместо того чтобы пригласить меня войти. Я села на ступеньку, Атлас сел рядом со мной.

— Я в порядке. Просто злюсь. Иногда я плачу, когда злюсь.

Атлас протянул руку и убрал мне волосы за ухо. Мне это понравилось, и я вдруг растеряла всю свою злость. Он обнял меня и прижал к себе так, что моя голова оказалась у него на плече. Не понимаю, как ему удалось меня успокоить, не произнеся ни слова, но он это сделал. Есть люди, одно лишь присутствие которых успокаивает, и он был одним из таких людей. Полная противоположность моего отца.

Мы посидели так немного, пока я не увидела, как в моей комнате зажегся свет.

— Тебе лучше вернуться, — прошептал Атлас.

Мы оба видели мою маму, стоявшую в комнате. Только в эту минуту я поняла, какой вид открывается Атласу на мою спальню.

Возвращаясь в дом, я пыталась вспомнить все то время, которое Атлас провел в брошенном доме. Ходила ли я по комнате при включенном свете после наступления темноты, ведь сплю я только в одной футболке?

Совершенное безумие, Эллен: я вроде как надеялась, что ходила.

Когда я дочитываю, Атлас не улыбается. В его проникновенном взгляде столько чувства, что мне становится трудно дышать.

— Мы были такие юные… — В его голосе проскальзывает печаль.

— Да. Слишком юные для того, что на нас навалилось.

Атлас рассеянно кивает. Настроение беседы изменилось, и я уверена, что мыслями он где-то далеко. Я вспоминаю, как чуть раньше он ушел от моих расспросов, сказав: «Непростая выдалась неделя».

— Что тебя тревожит?

Сперва я думаю, что он опять отделается общей фразой, однако он вздыхает и поправляет подушку, а затем говорит:

— Какой-то вандал атаковал мои рестораны.

— Оба?

Атлас кивает.

— Все началось пару дней назад.

— Как думаешь, это кто-то из знакомых?

— На видео с камеры наблюдения я его не узнал; впрочем, и запись не самая четкая. В полицию я пока не обращался.

— Почему?

Он хмурит брови.

— Кто бы это ни был, он выглядит намного младше меня. Возможно, подросток.