Внезапно она осознала, что голова ее занята вовсе не Адамом, а Брентоном Эдвардсом. Эта мысль привела ее в смятение. Они не виделись с ним с того самого памятного дня на берегу реки; Дели старалась держаться подальше от «Филадельфии», хотя несколько раз видела Тома в городе. Она не хотела думать о Брентоне, но изгнанный из ее сознания, он непрошено являлся ей в мечтах; образ энергичного, веселого, полного жизни парня с медными кудрями смущал ее воображение. Когда уже после полудня появился, наконец, в доме господин Полсон, он показался ей бледным привидением – так разительно отличался этот человек во плоти от бесплотного героя ее грез.

Священник рассыпался в бесконечных извинениях: нижняя дорога затоплена, пришлось сделать большой крюк; он очень сожалеет, что заставил бедную страдалицу ждать.

Эстер постилась с утра – мирская пища не должна была коснуться ее уст до того, как она вкусит крови и тела Спасителя. Воздержание не составляло труда для тети, так как аппетита у нее давно уже не было. Она не решилась даже выпить болеутоляющий порошок, вследствие чего постоянная боль, которая усиливалась день ото дня, сразу дала себя знать. Узнав от сиделки о мужественном поведении больной, господин Полсон воскликнул:

– Я готов совершить таинство причастия немедленно! Но в любом случае ей следует дать лекарство, чтобы эта стоическая женщина смогла причаститься, как подобает.

– Оно не подействует сразу, – сказала Эстер, с благодарностью взяв порошок. – Идите пока пообедайте. Я есть не хочу. Меня убивает мысль о том, что зажаренная утка перестаивает в духовке. Идите же!

Дели, вошедшая в спальню со свежим букетом жасмина в хрустальной вазе, впервые уловила нотки усталости и слабости в строгом голосе тети.

– Жаркое уже на столе, – сказала Дели, заметив, что господин Полсон явно оживился при упоминании о жареной утке. – Конечно, она не такая роскошная, какую приготовила бы Анни, но вполне хорошая. Прошу вас! – Она мило улыбнулась священнику, и его бледное лицо вспыхнуло до корней седых волос. Эстер осталась лежать с закрытыми веками, слабая улыбка блуждала на ее губах.

Утка удалась на славу, даже Эстер не могла бы придраться. Чарльз, вдохновенный столь необычным обществом, вел себя как заправский кавалер и сыпал каламбурами. Но когда внесли горячий – прямо с жару – пудинг, все смущенно умолкли. Его края поднялись и покрылись корочкой, а середина провалилась. Пудинг медленно расползался по блюду желтой клейкой массой.

– Бэлла! – воскликнула Дели. Кухарка тотчас поспешила на зов. – Что у тебя с пудингом? Ты следила за ним?

– Да, мисс Дельфия! Он кипел долго, все время кипел. Может, я положила много муки… Сегодня много животов, а пудинг один.

– Хорошо, ступай! Принеси нам варенья и свежего хлеба, – приказала Дели.

Она взглянула на священника, чтобы вместе с ним посмеяться над этой наивной оценкой его аппетита на сладкое. Но он смотрел в окно, не поворачивая головы, уши его горели. Слово «живот», употребленное отнюдь не в библейском значении, вряд ли было уместно при данных обстоятельствах. «Эти туземцы бывают порой несносны», – подумал он.

Чарльз и Дели обменялись понимающей улыбкой. Сиделка равнодушно жевала бутерброд с маслом.

– Отломи мне краешек вот с этого боку, – попросил Чарльз. – Я люблю пудинг с сырцой.

– Только смотри не проговорись тете! – предостерегла его Дели. Чарльз подмигнул ей с видом заговорщика:

– Ни за что на свете!

Сиделка была молчаливая особа не первой молодости, с крупными чертами лица, с темными полукружиями под глазами и плотно сжатым ртом.