Эвкалипты на противоположном берегу выстроились черной стеной. Ночь слила их с. берегом – будто в одночасье вырос огромный утес. Дели остановилась. Водная гладь изукрашена звездной россыпью, словно на реку набросили искрящееся покрывало. Целеустремленна и вечна река, творящая свой путь от далеких истоков к неведомому морю. Какая магическая сила в бесконечном потоке!

Тишина. И вдруг откуда-то из глубины воздушного пространства возник звук, едва различимый слухом тон, окрасивший дыхание ночи.

Дели подняла голову, вгляделась в ночное небо и не увидела – ощутила всем существом: лебеди! Торопя свои застилающие звезды крылья, они летят к устью, чтобы найти приют и покой в скрытой от посторонних глаз, только им ведомой, лагуне.

Звук угас так же внезапно, как и родился, а Дели продолжала всматриваться в колдовскую ночь, словно пыталась всю, без остатка вобрать ее в себя. «Я буду вечно помнить эту ночь, – подумала она, – даже когда стану совсем старая. Вечно.»

7

В конце года началось настоящее пекло. Дом раскалился, и Эстер велела вынести обеденный стол в сад, в тень виноградника. Как хорошо, что кухня отдельно от дома и к обжигающему воздуху не добавляется жар печи.

Теперь, когда тете Эстер не надо было целыми днями простаивать у плиты, их отношения с Дели стали потихоньку налаживаться. Но когда из комнаты племянницы доносился очередной звук падающего предмета, Эстер не могла удержаться от замечания:

– Что за девица! Все из рук валится.

– По-моему, с ней что-то происходит, – как-то сказал Чарльз. – Она очень вытянулась за последнее время, и глаза ввалились.

– В ее возрасте это естественно, – многозначительно произнесла Эстер.

Изнуряющая жара первого в ее жизни австралийского лета и изменения в организме, на которое намекала тетя, отнимали у Дели силы. Да и смена горного климата давала себя знать.

Наступило Рождество, непривычно окрашенное красками лета, лишь перья облаков, походившие цветом на свежевыпавший снег, придавали празднику привычные черты.

Эстер настояла, чтобы к праздничному столу была подана традиционная жареная птица.

Все три кухарки получили рождественский подарок: новые платья. Бэлла – ярко-голубое, Минна – желтое. Луси – рубиново-красное. Но не прошло и недели, как платья лишились узких длинных рукавов – хозяйкам новые модели пришлись явно не по вкусу. А в один из дней Дели увидела, как Минна выходит из реки с уловом раков, завернутых в желтые рукава. Минна, ныряющая за раками, представляла собой живописную картинку: освобожденное от бесформенных одежд тело исполнено красоты и изящества, шелковистая кожа шоколадного оттенка отливает на солнце всеми цветами радуги.

Эстер находила поведение своих чернокожих работниц крайне возмутительным: бесстыжие! Мыслимое ли дело оголяться, не опасаясь чужих глаз?

Стоял ослепительно яркий, обжигающий солнцем день. Разомлев после горячего обеда, Адам и Дели побрели к реке и растянулись на ковре из цветущей мяты.

Поблизости от этого места лопнула труба, и вода, бежавшая по ней от реки к мельнице, теперь щедро орошала землю.

Адам и Дели лежали в двух шагах от реки и молчали, наслаждаясь веющим от нее покоем. Вдруг послышался быстрый разговор, смех и из-за поворота показался челнок, на котором плыли Минна и Луси. Минна сидела на корточках на дне челнока, а Луси, стоя, правила на середину: девушки, убрав после обеда посуду, решили немного поплавать.

Плеснула вода, быстро замелькали, засверкали на солнце темные руки – Минна плыла к песчаной полосе противоположного от них берега. Достигнув берега, она вышла из воды: обнаженная и прекрасная.

Дели села и, не отрывая глаз, смотрела на это воплощение красоты и силы жизни. Как жаль, что под рукой ни карандаша, ни цветного мелка, так хочется перенести на бумагу это совершенство форм и линий: прямизну спины, упругость грудей, изящество длинных стройных ног; раскованность, грациозность походки.