Хотя стояла середина января, было не очень холодно и пока еще было мало снега. Ровная площадка перед домом была лишь слегка им присыпана, а на лужайках лежал неглубокий снежный покров, но на холмах, спускающихся к сараям, пастбищам и пруду, он был толще.

Эрик расчистил тропинку между сугробами у склонов двух холмов и посыпал ее солью и песком. Я шла по этой тропинке, направляясь к коттеджу Анны. Я почти уже дошла, когда она вышла из конюшни, повернулась и, увидев меня, помахала рукой.

Я помахала в ответ и прибавила шаг.

Тепло, как обычно, поздоровавшись со мной, она сказала:

— Это по поводу… пони, Мэл. Вы сказали, что я могу с ними делать, что захочу, и… ну, у меня есть покупатель.

Я нахмурилась.

— Покупатель? Что вы хотите сказать, Анна? — спросила я, пристально глядя на нее.

— У меня есть человек, который хочет их купить, — быстро ответила она, и в ее мягких карих глазах промелькнуло смущенное выражение.

— О, я не могла бы их продать! — воскликнула я. — Никогда!

Должно быть, мой голос прозвучал жестко, потому что она покраснела и пробормотала:

— Должно быть, я не поняла.

Я протянула руку и ободряюще дотронулась до нее.

— Нет-нет, Анна, вы все правильно поняли. Я сама неясно выразилась. Сожалею, что резко с вами сейчас говорила. Когда я вам разрешила делать с ними, что хотите, я имела в виду, что вы их кому-нибудь отдадите. Я никогда не продам Пиппу и Панчинеллу.

Ее лицо озарилось улыбкой.

— У меня есть подруга, которая их хотела. Она о них будет хорошо заботиться, Мэл, и ее дети тоже будут за ними ухаживать. Это прелестный подарок, спасибо.

Я кивнула:

— Вы о чем-то еще хотели бы поговорить?

— Нет, это все, — ответила Анна.

— Я пойду и взгляну на пони, попрощаюсь с ними, — пробормотала я себе под нос и пошла к конюшням. У Анны хватило такта не идти со мной.

Я пришла к стойлам и вытащила из кармана морковку для Панчинеллы, а потом и для Пиппы. Покормив их, погладив по голове и поласкав, я прошептала:

— Идите в новый дом. И доставьте тем детям такое же удовольствие, какое вы доставляли моим.

Я медленно поднялась по склону холма к дому.

Поднявшись к вершине, я села под яблоней. Она выглядела такой голой, такой осиротевшей в это время года, а весной и летом она покрывается нежными белыми цветами и листвой. «Прекрасное дерево», — всегда думала я про него.

Это было одно из моих излюбленных мест в «Индейских лужайках» Эндрю называл его «маминым уголком», потому что как только у меня выдавалось несколько свободных минут, я приходила сюда — отдохнуть, подумать, почитать, иногда порисовать, а чаще просто посидеть и помечтать. Постепенно они стали считать это место и своим тоже — и Эндрю, и дети. Если меня нигде не могли найти, обычно я оказывалась именно здесь, и им тоже хотелось здесь посидеть.

Под этим деревом я рассказывала близнецам волшебные сказки и читала им, а иногда мы здесь устраивали пикники на траве. Это всегда было тенистое и прохладное место, даже в самые жаркие летние дни; и это было самое уютное место, какое я только знала.

Сюда мы приходили с Эндрю, чтобы побыть вдвоем, особенно в жаркие вечера, когда небо было черным и на нем блестели звезды. Обнявшись, мы сидели вдвоем, говоря о будущем, или просто молчали, и нам было хорошо.

Как мы любили ходить под эту яблоню…

Я закрыла глаза, отгородившись от зеленовато-голубого неба и январского света, прогоняя набежавшие слезы.