Он сделал несколько шагов, потом рассмеялся.

– Вы зануда, – сказал он, продолжая расхаживать.

Он опять засмеялся – униженным, неловким смехом. Я слышал, как он удаляется, давит всем своим весом тысячи крохотных ракушек, я слышал тысячу живых, испуганных звуков, потом он вернулся и тихо, того не замечая, погрузился в мертвую часть комнаты; опять удалился, снова топтался, поднимая целое облачко песка и пыли. Я подумал, что во время приступов бессонницы он, должно быть, вот так расхаживает взад-вперед, тщетно призывая сон в оцепенении своей крови.

– Полагаю, вы слышали, – объявил он, – что это здание будет превращено в диспансер. Мы уже занимаем два первых этажа. Остальные будут отведены под центр по приему тех жителей района, которые должны покинуть свои дома, но при этом больны. Так что вы не сможете здесь оставаться.

– Вы серьезно?

– В любом случае вам придется уйти. Вам здесь не место. Санитарная ситуация плачевна. В любой момент может произойти множество неприятных вещей.

– Здание будет реквизировано?

– Возможно. Обстоятельства тем временем его уже реквизировали.

Я слушал его так усердно, что мне стало больно, я даже ощутил стреляющую боль в бедре.

– Диспансер? Но если речь идет о диспансере, почему я не могу остаться? Я болен, за мной будут ухаживать прямо на месте.

Я услышал, как он снова рассмеялся.

– Мы будем принимать других больных, больных особой категории. Видите ли, Анри Зорге, вопреки тому, во что вы верите, будучи членом правящей категории, не все везде идет наилучшим образом. Вы прогуливаетесь по улицам, и то, что вы видите, вас устраивает, вас поддерживает. Вы заходите в дома, и люди, которых вы встречаете, кажутся вам довольными, кажутся примерными гражданами, тружениками, тороватыми общим благом, подчас бедными, но все же очень богатыми. Но вот я, я не захожу в дома, не прогуливаюсь по улицам. Я спускаюсь под землю и встречаю там людей совсем иного рода: людей замурованных, падших в юдоль унижения и стыда и превративших этот стыд в свою гордость, тех, кто выпал за пределы официального существования и, чтобы к нему не возвращаться, предпочитает жить вне существования, без имени, без дневного света, без прав. Для них то, что вы называете надлежащим светом, это дно могилы, а ваша свобода – тюрьма. И они не подвижники, не труженики, не добряки, в них нет гражданского духа, они ничего никому не дают и не повторяют каждый миг наподобие вас: «Ах! я хотел бы вам помочь, я хотел бы вас просветить». Они требуют отнюдь не быть богатыми, а быть бедными против вас, преступниками против вас. А вы, со своим коварством, с вашим духом господства, хотите лишить их и этого. Хотите знать, почему меня заинтересовал ваш случай, почему я в конце концов провел столько времени рядом с таким довольным и словоохотливым юнцом? Из-за вашего имени? Возможно. Но прежде всего – потому, что вы настолько подчинены этому миру, что даже когда ваши мысли становятся совсем диковинными, их все равно нашептывает вам он, они его отражают, его защищают. Наставить меня на путь истинный не прочь даже ваша болезнь. Что-что, а это вы до меня донесли. Весьма впечатляюще. Оно того стоило.

Он продолжал расхаживать, его шаги убивали меня.

– Вы довольны, – сказал он, – но многие не разделяют ваше удовлетворение.

– Но это идет не от меня! Это всеобщее удовлетворение! Я нахожу его повсюду: когда дышу, когда смотрю.