– Сознаете ли вы, что речь идет о совершенно превосходном, первоклассном человеке? Он непрестанно трудится, он все направляет, он повсюду: с виду кажется, что он не один, что его много и даже больше – и при всем этом никаких претензий, он почти безличен. Моя сестра его не выносит.

– А вы?

– Я нет.

– Совсем никакой неприязни? Он, как-никак, занял место вашего отца.

– Да, моего отца. Знаете, я не слишком хорошо его знал, я его почти не помню. Это был кто-то наподобие вас, высокий, сильный, но более суровый, скорее величественный – понимаете?

– Понимаю. Вы все же говорите о нем с почтением. По сути, вы гордитесь своей семьей.

– Вовсе нет, – живо откликнулся я. – Для меня это картонные персонажи, мне не удается думать о них. У меня такое впечатление, что они еще не знают в точности, кто они такие: они ждут. И я тоже жду вместе с ними.

– Чего они могут ждать?

– Что я решусь, быть может. Задумайтесь: все события всей истории пребывают здесь, вокруг нас, в точности как мертвецы. Они накатывают на сегодняшний день из сокровенных глубин времени; они, конечно, осуществились, но не полностью: когда они происходили, это были всего лишь невразумительные и абсурдные черновые наброски, жестокие грезы, пророчества. Они проживались, но не понимались. Но теперь? Теперь они осуществляются на самом деле, это подходящий момент, все появляется вновь, все предстает в ясном свете истины.

– Ну а ваша семья?

– Полые статуи. Как только я вижу Луизу, я вижу не ее, а, за нею, другие, все более и более отдаленные фигуры: одни из них хорошо знакомы, другие безвестны, они вырисовываются как ее последовательные тени. Вот почему она неотступно меня преследует, не оставляет мне ни секунды передышки, это спираль. И моя мать: она даже не может посмотреть мне в лицо, она меня опекает, за мной приглядывает – но не смотрит прямо в лицо, настолько боится, что ее взгляд вызовет позади меня жуткую фигуру, воспоминание, которого она не должна видеть. Послушайте хорошенько: из глубины времен к нам, ко мне устремлены самые мрачные ужасы крови, самые жуткие содрогания земли; об этом говорят книги, мне не было нужды их читать, я их знаю. Все эти истории замерли позади, в отвратительной неподвижности, и выжидают: они ждут, что́ именно я предприму, чтобы наложить на мою жизнь свою форму. Никто, слушайте внимательно, никто еще не знает, чем они будут, ибо они еще никогда на самом деле не имели места, они сбывались лишь как первая дремотная попытка, неуверенная, возобновляемая век за веком, вплоть до истинного свершения, которое придадут ей сегодня другие. Именно теперь мы готовы понять истину всяческих жуткостей, теперь застойное прозябание былых времен, которое столь долго загнивает в наших домах и их заражает, готово показать себя таким, каким оно должно быть, готово решиться и отныне судить себя сообразно закону.

Через мгновение я увидел, что он поднялся с места, заходил по комнате. Он бесшумно прошел перед письменным столом, проскользнул мимо кресел, и внезапно его шаги, обретя звучность, мощно застучали по паркету, как молот из камня и свинца; затем, вновь став мягкими и тихими, проскользнули, стушевались.

– Вас волнуют идеи подобного рода?

– Это не идеи. – Я слушал, как его шаги молотят по паркету, потом внезапно вступают в зону сна, в мертвый район. – Вы все еще страдаете от бессонницы?

– Да, время от времени. Вы должны быть со мною честнее: вы что-то планируете?

– В каком смысле? Вы думаете, что у меня навязчивые идеи, что я одержим? Следите за тем, что я делаю? Не заблуждайтесь: у меня нет ни жара, ни бреда, я не болен. К тому же у меня нет никакого желания быть честным.

– Разве вы только что не говорили, что сами считаете себя больным?

– Ну конечно, так и есть.