– Хватит, – закричал он.

– И вы говорите, что вы бедны, что вы ничего не даете? Но что же вы тогда делаете в данный момент? Я вижу вас сквозь тьму, вы идете, вы увлекаете меня за собой, я знаю о вас все; вы для меня прозрачны; я понимаю вас со всех сторон, я улавливаю вас, и вы сами себя и объясняете. Благодаря вам эта ночь светла, невероятно светла. Вы просвещаете меня, вы помогаете сделать из меня примерного гражданина, вы непрестанно наставляете меня на путь истинный. Что вы скажете на это? Разве это не чудо?

– Хватит, – закричал он.

– Да, я доволен. И это удовлетворение не мелочно и пошло, оно благородно. Я чувствую свое благородство и свою истину – и ничего не могу с этим поделать. Я всего-навсего ничтожество, никаких сомнений, никчемный молокосос. Как ни крути, я всего лишь нуль, поскольку закон – это все, и поэтому-то я и удовлетворен. И я, благодаря закону, также всё, и мое удовлетворение не знает меры, и то же самое верно для вас, даже когда вы думаете обратное – и особенно потому, что вы думаете обратное.

Я вдруг заметил, что он зажег свет. Несколько мгновений я продолжал что-то лепетать: мне хотелось говорить дальше, так было надо, или писать. Я чуть было не попросил у него лист бумаги, он показал мне знаком, что ему нужно выйти. Следом за ним я вступил в мертвую зону комнаты, пределы которой очерчивал толстый красный ковер. В коридоре дверь напротив его квартиры была приоткрыта, он толкнул ее и смело проник внутрь.

– Но, – сказал я, – ведь здесь жила та девушка?

– Посмотрите.

Он повернул выключатель и заставил меня войти внутрь. Все пребывало в полнейшем беспорядке, перегородка, разделявшая две комнаты, снесена, и теперь это было одно довольно просторное помещение.

– Когда будет разрушена общая с вашей квартирой стена, – сказал он, – мы получим самый настоящий зал.

– Так ей пришлось съехать? – робко спросил я.

Эта мысль овладела моим умом, окрашивая будущее в самые темные тона.

V

Я вышел без особых приключений. Запах начинал охватывать дом, он не ограничился двумя первыми этажами, он поднимался по лестницам, растекался по коридорам. До сих пор моя комната оставалась от него свободна, но я часто вдыхал его с самого себя. Проспект предстал по-утреннему замкнутым, выглядел так, будто среди бела дня оказался залит светом слабо светящих то тут, то там фонарей. На перекрестках были развернуты силы полиции. Когда между двумя станциями метро медленно, со спокойной механической благожелательностью остановился состав, я заметил, что в вагонах замерло в полной неподвижности раза в четыре больше людей, чем обычно. Никто не шевелился, не шевелился и я; только, блестящие и застывшие, выделялись отдельные лица, тут же вновь исчезая в огромной недвижной массе. Погас свет. Через стекло все еще поблескивал туннель – свечением переменчивым, опасным, исходившим, казалось, из подземных глубин. Затем этот свет исчез. Никто не разговаривал, не говорил и я. Продолжала поблескивать чернота свода, как могла бы лосниться под влиянием жара черная кожа. Потом этот отблеск рассеялся. Вагон в своем спокойном механическом оцепенении тихо погрузился во тьму. Никто, казалось, не дышал, не дышал и я.

На станции меня подхватила толпа: по переходам, по лестницам, наружу, одна и та же толпа, недвижная, передергиваемая внезапными содроганиями, потом опять впадающая в неподвижность, затем вновь сотрясаемая содроганиями, не продвигающаяся вперед и тем не менее все время продвигающаяся, так что улицы возвышались как далекие и близкие укрепления, без конца возводимые все выше и выше и укрепляемые теми, кто стремится их преодолеть.