|
Оказавшись у мастерской, я не испытал никакого удивления, ибо на всем пути смутно понимал, куда меня ведет эта толпа с тем хмурым терпением, которое заставляет ее на протяжении часов застаиваться на узких улочках и вдруг с быстротою потока устремляет к внезапно открывшейся ей цели, – все это для того, чтобы добраться до блестящей витрины, куда стекался туман. Я вошел, и туман вошел вместе со мной, занял все место. Я прислонился к двери. «Что с вами случилось? Вы упали?» Я слышал эти слова из-за тумана, их произносил голос без тела, сам по себе телесный, настолько непохожий на мой, плодородный и жадный, – ах! очень красивый голос. Затем, внезапно, туман унесло прочь. Комната засияла всем своим блеском. И она, я видел, как она стоит, высокая и сильная, похожая на мощную крестьянку. Вокруг искрились десятки лиц со схожими глазами, и все они смотрели, купаясь в спокойной роскоши. На прилавке, не в состоянии увянуть, сияли цветы, как будто их миновало неминуемое.
– Метро бастует, – сказал я. – Я попал в давку. На улицах, кажется, стычки. Я не отходил от двери; не приближалась и она, не сводя потухших глаз с моей одежды, вероятно грязной и мятой. – Вам плохо? – спросила она. Несмотря на звучащую в нем симпатию, я не узнавал в ее говоре тот голос из тумана, голос без тела, телесный сам по себе; этот был вполне отзывчивым и добрым, но говорил откуда угодно, я не видел, с чего бы мне к нему приближаться. Я обойдусь с ним спокойно, терпеливо, подумал я. – Почему вы вернулись? Вы не должны больше сюда приходить. Она повернулась ко мне спиной. Я смотрел на спокойные плечи, красную вышивку вокруг воротника ее блузки. На затылке легкие пятнышки складывались в маленькое созвездие. «Не двигайтесь», – пробормотал я. Она обернулась, моя бледность, должно быть, испугала ее. – Вы белы как мел, – сказала она, толкая меня в кресло. – Одеколон вам поможет? Она вернулась с флаконом и, смочив тампон, протерла мне лицо. В этот момент зашли клиенты, она встала на стул, сняла одну из рамок и протянула им, она разговаривала с ними своим благожелательным, исполненным доброты голосом. Вернувшись к кассе, наклонилась, чтобы сделать запись в реестре, не спеша, пунктуальными и уверенными жестами, не помышляющими ни о чем, кроме своей цели. Но то, что она была таким замечательным работником, тоже мне нравилось. – Почему вы съехали из нашего дома? – Слишком дальний район. – Слишком далеко? Вы, значит, переехали из-за работы? – Да. Я уже давно искала квартиру, хотела переехать. – Где вы живете? – Там, – сказала она, махнув рукой в неопределенном направлении. Она повернулась к входной двери, словно для того, чтобы встретить очередного клиента. Снова у нее на затылке с какой-то порочной самоуверенностью показались крохотные пятнышки: они надувались, растягивались, они выставляли себя напоказ так, как будто тут некому было на них смотреть, как будто они, полностью показываясь, оставались невидимыми и меня здесь не было. «Что это? – сказала она. – Парад?» Она распахнула дверь. Меня потряс рев моторов тяжелых машин, шедших сплошной вереницей. Поскольку она стояла у самой двери, мне из кресла было видно только туман и людскую массу. Вся мастерская содрогалась от гула, все жутко тряслось, мощь и весомость неспешно прокладывали себе путь, добираясь до мельчайших предметов и с непререкаемой властностью завладевая ими. «Закройте дверь, прошу вас!» – крикнул я. Она вышла на тротуар, зрелище захватило ее; она была готова все отбросить и смешаться с толпой. – Идут огромные военные машины, – сказала она. Потом рассеянно взглянула на меня. – До чего грандиозный парад. Она осталась у самой витрины; время от времени она издавала возгласы, вторя свисткам полиции, а когда проходила особенно впечатляющая машина, от рева которой дребезжали стекла в витринах и содрогались зеркала, энтузиазм поднимал ее на ноги, она хлопала в ладоши, добавляя свои аплодисменты к рукоплесканиям толпы. |
