Каждый следующий будет ближе.

– Можете кое-что сконструировать? – просипел Тинбейн. – В лаборатории сейчас есть люди?

– Попробуем, – сказал Донован. – Зависит от того, что вы хотите. Чем мы могли бы помочь?

Просить было противно. Однако необходимо. Следующий шар мог влететь в окно или проломить крышу.

– Мне нужно нечто вроде катапульты. Достаточно большое и прочное, чтобы вместить ядро диаметром примерно полтора метра. Получится?

– Оно перед вами? – резко спросил Донован.

– Если это не галлюцинация. Искусственная модель, созданная специально, чтобы наводить ужас.

– Наши люди в авиамобиле кое-что видели. И это не галлюцинация, она была вполне осязаемой. И… – Донован помолчал. – Пришельцы оставили на крыше нечто тяжелое. При взлете масса их аппарата была значительно ниже. Оно настоящее, Тинбейн.

– Я так и думал.

– Мы доставим вам катапульту как можно скорее. Будем надеяться, они делают разумный перерыв перед каждым… ударом. Лучше рассчитывайте минимум на пять.

Кивнув, Тинбейн зажег сигарету. Точнее, попытался, – зажигалка выпрыгивала из трясущихся рук. Он взял желтую лакированную банку с табаком, но не смог открыть тугую крышку, и банка со звоном упала на пол.

– Пять, – сказал Тинбейн, – на каждую игру.

– Да, – неохотно согласился Донован, – верно.

Стена гостиной содрогнулась. Следующий шар шел на него из соседней квартиры.

(для антологии Харлана Эллисона «Опасные видения»)

В обществе, опустошенном ядерной войной, молодые половозрелые женщины съезжаются в футуристический зверинец и вступают в половую связь со всевозможными извращенными формами жизни, содержащимися в клетках и не принадлежащими к человеческому роду. В этой конкретной истории молодая женщина, составленная из поврежденных тел нескольких других женщин, прямо в клетке вступает в связь с самкой инопланетного вида и спустя некоторое время, благодаря достижениям науки будущего, беременеет. Рождается ребенок, и женщина с самкой сражаются за право обладать им. Женщина одерживает победу и тотчас же пожирает дитя – вместе с волосами, зубами, пальцами и так далее. И чуть только она заканчивает, ей становится ясно, что дитя – это Бог.

Его жена Хильда при первом удобном случае лезла с непрошеными советами.

– Только посмотри на себя! – то и дело восклицала она. – Да по тебе психоаналитик плачет! Твоя кучка белых фишек вполовину меньше, чем у Ральфа, Питера, Тома, Боба, Джека и Эрла – любого грызуна в округе. Ты вечно бредишь своими проклятыми голубыми фишками, которые в жизни не заработаешь, потому что, если хочешь знать горькую правду, тебе не хватает таланта, энергии и напора.

– Энергия и напор, – угрюмо сообщал Кэдбери, – это одно и то же.

Однако в глубине души он признавал ее правоту. В этом был главный недостаток его жены: она неизменно оказывалась права, Кэдбери же вечно болтал чепуху. А правда, сойдясь на жизненном ринге с чепухой, обычно кладет ее на обе лопатки.

Итак, поскольку Хильда была права, Кэдбери вытащил восемь белых фишек из ямки под небольшим камнем – своего фишечного тайника – и прошагал две и три четверти мили к ближайшему психоаналитику – вальяжному кролику, пузатому, как кегля. По словам Хильды, кролик зарабатывал пятнадцать тысяч в год, и кого тогда волнует его пузо?

– Ничего денек, да? – приветливо сказал доктор Дрит, проглотив пару пилюль от изжоги и развалясь в мягчайшем директорском кресле.