Так или иначе, мое сочинение получило высокую оценку самого директора школы мистера Гейнса, хотя лишь после того, как я дописал, что Джилл выше пояса всегда была одета. Я решил стать писателем.

Однажды ночью, уже перед старшими классами, мне приснился странный сон, удивительно реальный по ощущениям. Передо мной возник пришелец из космоса внутри стеклянного шара вроде спутника или чего-то такого, в чем они летают. Существо не могло говорить и лишь пристально вглядывалось в меня своими странными глазами.

Двумя неделями позже мне пришлось писать в сочинении, кем я хочу стать, когда вырасту, я вспомнил свой сон и написал: «ХОЧУ СТАТЬ ПИСАТЕЛЕМ-ФАНТАСТОМ».

Родители просто взбесились, но это лишь помогло, такой уж у меня характер, а тут еще вдобавок моя подружка Изабель Ломакс сказала, что у меня ничего не получится и вообще, фантастика – тупое чтиво для прыщавых юнцов. Я окончательно уверился в том, что научная фантастика – мое настоящее призвание, ведь должен кто-то писать для прыщавых юнцов, не виноваты же они в своих прыщах. Читать книги имеют право не только люди с безупречной кожей, Америка – страна равных возможностей. Так учил нас мистер Гейнс, а он починил мои часы, которые никто не мог починить, и был для меня высшим авторитетом.

В старших классах я учился плохо, потому что с утра до вечера писал фантастику, а учителя кричали, что я коммунист, раз не делаю, что положено.

– Вот как? – отвечал я обычно.

В конце концов меня вызвали к директору, который отчитал меня еще почище, чем до этого дедушка, и пригрозил исключить, если не исправлюсь.

Той ночью мне приснился очередной странный сон. Я ехал с женщиной, но не на машине, а в римской колеснице, и женщина почему-то пела. На следующий день, когда меня вызывали к директору, я написал на доске:

– Такое мог написать только левый политический активист, – сказал он.

Тогда я написал по-другому:

– Где ты узнал это латинское слово?

– Не знаю, – ответил я.

Почему-то мне казалось, что во сне я разговариваю на латыни. Возможно, это просто были воспоминания о школьных уроках, где я получал по латыни удивительно хорошие оценки, хотя никогда не готовился.

Следующий памятный сон приснился мне за два дня до того, как тот паршивый псих застрелил президента Кеннеди. Я видел, как это было – будет! – словно наяву, но ярче всего перед глазами стояла фигура моей подружки Изабель, наблюдавшей за происходящим, – во сне у нее был третий глаз.

Родители отвели меня к психологу, потому что, когда президента в самом деле застрелили, я ушел в себя, ни с кем не разговаривал, только сидел и думал. Психолог оказался симпатичной женщиной по имени Кэрол Хаймс. Она не называла меня психом, но посоветовала жить отдельно от родителей и бросить школу, потому что школьная система отгораживает от реальности, не учит справляться с насущными проблемами и мешает заниматься любимым делом – писать фантастику.

Так я и поступил. Работал в магазине: распаковывал и устанавливал новые телевизоры. Каждый из них казался мне огромным глазом, и это не переставало меня беспокоить. Однажды я рассказал Кэрол Хаймс о своих странных снах с инопланетянами и латынью. Там было и многое другое, впрочем, но оно тут же забывалось.

– Сны как явление вообще мало изучены, – сказала мисс Хаймс. Я сидел напротив, пытаясь представить ее в наряде для танца живота, голую выше пояса, и думал о том, что сеанс психотерапии это сильно оживило бы.