17. Садосек

Мегре первый раз сталкивался с садовником лицом к лицу. Нет, конечно же, комиссар не раз видел Катэра издали, видел копающимся в клумбе или обрезающим живые изгороди, но вот так, нос к носу – никогда.

Вблизи Катэр походил на обычного человека. «Не знай я, что он голубой, – подумал Мегре, рассматривая Садосека, – я бы не придал значения этой похотливо-слащавой улыбке, презервативом присосавшейся к лицу, этой фигуре, стержнем которой, вне всякого сомнения, служит не позвоночник, но прямая кишка. И, конечно же, этой услужливой демократичности в глазах».

– Здравствуйте, господин Мегре, – поздоровался Катэр, пытаясь угадать по глазам комиссара, не стал ли тот свидетелем его рандеву с мадам Пелльтан. Тут с комиссаром вдруг случилось то, что случалось лишь в моменты сильного душевного напряжения, вызванного непреодолимой антипатией. Он открыл рот и позволил говорить другому Мегре. Тому, который сидел в печенках, все всегда наперед знал, но сказать не мог, потому что родители отучили «выражаться», отучили, принимая жесткие меры наказующего характера.

– Лу тебя трахал?! – зло выцедил этот Мегре, крепко схватив отшатнувшегося Катэра за плечи. – Перди, жопошник!

Плечи Садосека были сильными, мужскими, но их владелец не смог сдержать слез. Мегре, став обычным Мегре, вмиг смягчился, вынул платок, которым вытирал глаза кукле Люсьен, протянул. Катэр взял его, вытер глаза уголком, как это делают женщины, вернул. Они пошли к хижине Садосека, выглядывавшей из леса невдалеке от «Дома с Приведениями». Один подавленно рассказывал, часто обращая лицо к собеседнику, другой слушал, кивая или покачивая головой…

Мегре узнал от Катэра много нового. Он узнал о пациентах и служащих санатория, на протяжении многих лет при странных обстоятельствах умиравших и бесследно пропадавших, и как Перену в том или ином случае удавалось выйти сухим из воды, иногда очень мокрой.

– Дурная слава этой дыры пугает многих, – пошмыгав носом, заключил Катэр, – но слава профессора, ставящего на ноги безнадежно больных, в том числе, раковых, ее превосходит многократно, и потому желающих попасть сюда или пристроить родственника, искать не приходится.

– Однако я не замечал, что пациенты боятся профессора… – взяв трубку в зубы, засомневался Мегре.

– Боятся, еще как… Особенно после этого случая… – сказал, боязливо оглянувшись по сторонам.

– Какого случая? – спросил Мегре, механически сделав тоже самое.

– Несколько месяцев назад профессору показалось, что в санатории организовался коммунистический кружок, цель которого – его, Перена, низложение. И что вы думаете?! Через день четверо пациентов исчезли из санатория вместе с пожитками! С тех пор многие его за глаза зовут его Цербером.

– Паранойя не брезгует и профессорами психиатрии, – усмехнулся Мегре. – Так вы думаете, что именно он организует…

– Убийства и исчезновения, о которых я вам говорил?

– Да…

– Ничего я не думаю, что вы! – неожиданно для Мегре испугался Катэр. – Я вам вообще ничего не говорил, потому что не хочу потерять работу, а может, и жизнь.

– Да, да, конечно. Расскажите тогда о Люсьен.

– Люсьен – это та еще штучка, – болезненно сморщил лицо садовник. – В четырнадцать лет ушла из дома. Год болталась с хиппи в Нидерландах и Швеции, жила на свалках и заброшенных домах, моталась по миру, была в Индии.