Следствием падения для стокилограммового Мотылька стали переломы левой бедренной кости, трех ребер и нижней челюсти в двух местах.
– Пьеру еще повезло, – Аннет желчно усмехалась, рассказывая это, – что вместе с ним, немым от рождения, падали два ящика с инструментами и краской, а то мадмуазель Генриетта не услышала бы грохота и не позвала Жерфаньона посмотреть, что это такое на лестничной площадке стряслось. Да, местечко… После этого случая профессор чуть ли не ополовинил оклады мастеров-ремонтников, наотрез отказавшихся там работать.
Мегре в дурную славу второго этажа «Трех Дубов» не верил, хотя на одном из дерев, давших корпусу название, частенько сиживал крупный ворон, видом зловещий. Не верил, потому что сам был свидетелем того, как некий пациент, сноб по всему, отказался поселиться в Первом корпусе, узнав, что в нем размещается баня, пусть имеющая историческую ценность. «Жить над русской мыльней?! Фи!» – сказал он брезгливо.
Подойдя к цели, Мегре поздоровался с Генриеттой Жалле-Беллем, в гордом одиночестве восседавшей на террасе в высоком шезлонге. На ней, иссини черноволосой под пурпурной шляпкой с вуалью, было черное бархатное платье, безукоризненно подчеркивавшее безукоризненность фигуры. «Сидит так, что шезлонг, вне всякого сомнения, воображает себя царственным троном» – оценил Мегре осанку мадемуазель Генриетты. Пока та – хмельной напиток, может быть, даже крепленый и подогретый, но с каким-то металлическим послевкусием сахаренного взгляда и ломаным финалом – что-то говорила ему о погоде, грязекаменных потоках и преимуществах винтокрылых машин, Мегре освежил имевшиеся в его памяти сведения об этой даме.
Их было немного – 49, выглядит на десяток лет, нет, неестественно моложе, приучила всех называть себя не мадам, но мадмуазель, меняет платья по нескольку раз на дню, но пояс всегда один и тот же. В санатории появилась много лет назад по причине гипертонического криза, случившегося (по словам Аннет Маркофф) вследствие скандального разрыва с неким молодым человеком, известным в Афинах селадоном. После выздоровления мадемуазель от выписки отказалась, вроде бы заплатив наличными за пятьсот лет вперед.
Когда Мегре, вспомнив все это, помимо своей воли приступил к физиогномике, то есть принялся рассматривать красивое лицо и стройную шею все говорившей и говорившей мадмуазель Генриетты, подошел профессор Перен. Он задержался в лесу, встретив там Франсуа Катэра – санаторного садовника. Этот человек – русоволосый, голубоглазый, простецкий на вид – по совместительству обихаживал лесной придел; иной день надоедливо-однообразный стук его топора часами доносился то с одного конца леса, то с другого. Люку это напрягало, и как-то он метко прозвал садовника Садосеком, завоевав тем лавры первого остроумца клиники.
Увидев профессора, мадмуазель Генриетта тут же забыла о присутствии в ее расположении бригадного комиссара полиции Мегре. Тот с радостью воспользовался полученной свободой, то есть направился посмотреть баню. Вход в нее был со стороны леса, в той части дубового, саженого русскими гренадерами для банных нужд. Постояв у мемориальной доски сообщавшей, что место сие неоднократно посещалось главнокомандующим русским оккупационным корпусом князем Михаилом Семеновичем Воронцовым, будущим генералом-фельдмаршалом и наместником Кавказа, Мегре открыл сохраненной проволочкой окованную железом дверь и через предбанник проник внутрь исторического помещения.
Оно поразило его беломраморным великолепием, обширной мыльней с бассейном и статуэтками – «не иначе гренадеры разобрали ближайший дворец» – подумал комиссар, двинувшись к парной. Парная, в отличие от мыльни, была более чем непритязательной – ржавеющая чугунная печь, обложенная камнями, большая деревянная бочка с водой, тусклый фонарь над ней, предстали перед глазами Мегре. |