Николас почувствовал, как у него по коже пробежал холодок. Что он почувствовал? Прошлое и настоящее переплелись друг с другом в тугой узел, который он не знал как развязать.

Николас слышал, что Нанги и Кисоко познакомились гораздо позже, двенадцать лет тому назад, значит, Кен лгал ему, но с какой целью?

— А как называлось это заведение?

Кен закатил глаза к потолку, вспоминая.

— Дайте подумать. Мне кажется, его называли «Тенки».

— Кен! — Внезапно прозвучавший резкий голос матери заставила сына обменяться взглядами с гостем. — Вечно ты надоедаешь людям! — Кисоко спускалась по лестнице, по которой минутой ранее поднялась горничная. Вероятно, она сказала своей хозяйке, что происходит внизу.

Кен даже не взглянул на мать, как-то странно усмехнулся и, не говоря ни слова, поспешил исчезнуть в глубине дома.

— Я не могу найти извинений странному поведению моего сына, — сказала хозяйка дома, подойдя к Николасу. — Единственное, что его может оправдать, так это... нездоровье. Он чувствует себя неудачником. — Кисоко была одета в домашнее кимоно цвета индиго из крашеного хлопка, но лицо и волосы были, как всегда, тщательно ухожены.

— Он похож на капризного ребенка, — заметил Николас.

— Извините меня, — улыбнулась женщина. — За то, что не нашла времени рассказать вам о Кене, тем более мне есть что рассказать. Что ж, ведь мы с вами только начали узнавать друг друга. — Она сделала жест рукой в глубь дома: — Сейчас как раз время завтрака. Вы к нам не присоединитесь? Боюсь, правда, что Нанги-сан все еще в постели.

Николас испуганно спросил:

— С ним все в порядке?

— Абсолютно. — Ее улыбка стала мягче. — Я же говорила вам, Линнер-сан, ему нужно только время. Он поправится, не беспокойтесь.

Николас открыл было рот, чтобы ответить, и вдруг почувствовал, что ему будто вставили между челюстями деревянную палочку. Тьма обрушилась на него, как земля в вырытую могилу, а мраморный пол начал пузыриться и растекаться под ногами. Он поскользнулся, попытался сохранить равновесие, но хватка Кширы стала еще крепче, и он упал на колени.

Его окружала тьма, в центре черепа возник глаз тандзяна, но видел он все совершенно по-другому, чем раньше. Перед Николасом был дом, в котором присутствовали гангстеры и рука Божья, любовь счастливая и несчастная, сердца, наполненные радостью, и сердца разбитые, слезы боли и жалости, ярость и промелькнувшая, как молния, вспышка злобы...

Когда Николас пришел в себя, он увидел склонившуюся над ним Кисоко. Она сидела на холодном мраморном полу вестибюля, держа его голову у себя на коленях, и слегка раскачивалась, как мать, убаюкивающая больного или испуганного ребенка.

— Я... — начал было он, но нахлынувшая волна слабости заставила его замолчать.

— Знаю, — прошептала Кисоко. — Я знаю, через что вы прошли, знаю, как вы страдаете.

— Откуда вы можете...

Линнер замолчал, потому что в его мозгу неожиданно возник образ Кисоко, какой она была в 1947 году. Ее окружала полутьма, в которой он мог видеть движущиеся бесформенные и безликие тени. Реальность как будто сместилась, и прошлое ожило вновь. Он физически ощущал ее любовь как нечто живое, как драгоценный камень, излучающий тепло, на ладони руки, и понимал, что она вошла с ним в психический контакт, убаюкивая его мысленно в своих объятиях.

Затем видение исчезло, но ощущение тепла осталось, и Николас на мгновение закрыл глаза.

— Вы практикуете тандзян, — прошептал он.

— Я знакома с Акшарой, — ответила она.