— Значит, он…

— Да, у него аутизм, — Уинслоу кивнул и вздохнул. — Да. Но я сразу же понял, что так потрясло доктора Захеди. Наше физическое сходство. Мы с Вуди…

Хант повернулся к Дороти-Энн и заглянул ей в глаза.

— Мы с ним похожи как близнецы! — хрипло выдохнул он. — Мы почти зеркальное отображение друг друга, если не считать…

— Если не считать его болезни, — мягко закончила за него Дороти-Энн.

— Да. Его лицо лишено всякого выражения. Никаких эмоций. Он оставался безучастным… Но очень спокойным. Я заговорил с ним, Вуди мне не ответил. Но стоило мне его коснуться… — Дороти-Энн слушала молча, ее сердце болезненно сжалось, — брат дернулся и отпрянул! Он просто меня не заметил.

Как мать троих энергичных — иногда слишком энергичных — детишек, Дороти-Энн даже представить себе не могла ту эмоциональную холодность, о которой говорил Хант. Она с ужасом осознала, каким несчастьем могут закончиться зачатие, беременность и роды.

Но ни на что не реагирующий ребенок, подобный Вудроу?

Это оставалось за гранью ее понимания.

«Дети должны быть очень подвижными и живыми, — думала Дороти-Энн. — С этой минуты я буду наслаждаться каждым их криком, возней и смехом. — Она про себя благословила свой неугомонный выводок. — Когда в следующий раз Лиз, Фред и Зак снова начнут буянить, я буду это только приветствовать. Никогда больше я не смогу относиться к их здоровью, как к чему-то само собой разумеющемуся». Здоровые дети. Какие простые короткие слова.

А ведь это самый большой дар.

— Ты спросила, почему Уитморы так задели меня за живое, — спокойно произнес Хант. — Теперь ты знаешь.

— Потому что они никуда не отдали Кевина, — негромко ответила Дороти-Энн.

— Черт побери, да! Они этого не сделали! Они изо всех сил стараются создать для него нормальную жизнь! Им плевать, что Кевин не фотогеничен! Они его не стыдятся! Они любят его, хотя он отнюдь не воплощение совершенства. Их даже не волнует, что их сын никогда не сможет отплатить им той же любовью! — голос Ханта сорвался. — Их любовь не ставит никаких условий.

— А это так непохоже на любовь твоих родителей, — заметила Дороти-Энн.

Хант кивнул:

— Совершенно верно. Они родили Вуди… И просто вычеркнули его из нашей жизни. Как будто его никогда не было. А для меня это не так. Вот такими людьми оказались мои родители. Если бы не смерть моего отца и не этот телефонный звонок, на который я ответил… — Хант покачал головой, его пальцы вцепились в колени. От гнева он дышал тяжело, часто, прерывисто. — Поступок моих родителей — современный вариант поведения древних греков. Только вместо того, чтобы оставить Вуди на склоне холма на растерзание волкам, они просто заперли его на всю жизнь.

— Это отдает таким… хладнокровием!

— Я полагаю, они решили, что поступают совершенно правильно. «Его лучше убрать с дороги». Ты же знаешь, как порой рассуждают.

— Да, — ответила Дороти-Энн. — Но это не значит, что я с этим согласна.

— Я догадываюсь, что самое удивительное в том, что они не бросили Вуди. Я хочу сказать, ну разве они не гуманисты? Какая удивительная доброта с их стороны!

Хант замолчал и уставился в океан. Черты его лица обострились, стали суровыми. Он не мог простить. А лунный свет лишь подчеркнул непримиримость его выражения. Отвращение горело в его взгляде.

Дороти-Энн ждала, остро ощущая его переживания. Если он решит продолжать, она с радостью станет слушать.