Она высморкалась и не спеша продолжила:

– Вы, Фанни, вы как женщина гораздо лучше, чем Фару как мужчина. Много, много лучше…

– О! – сказала Фанни высокопарно, – значит, вы его плохо знаете!

Джейн обратила к ней взгляд проницательной женщины.

– Доказательство тому… – сказала она с усмешкой, – то, что вы чуть было не убедили меня в том, что он действительно несравненный…

– Это так, – сказала Фанни, кивнув головой, – пусть это будет моей виной.

– И да и нет… В каком-то смысле.

Она, вероятно, хотела объяснить Фанни, изложить ей теорию новых крепостных элегантных дам, ни к чему не привязанных и путешествующих, как путешествуют по воздуху снабжённые оперением семена, хотела рассказать про их лёгкость, их анонимную соблазнительность, но вынуждена была отказаться перед лицом темноволосой упрямой самки, осёдлой и живущей в согласии с более древними традициями.

– Я говорю, конечно, о первых порах. А потом…

– Потом вы стали моей подругой, – подсказала Фанни с мягкостью, не предвещавшей ничего хорошего.

– Нет, – твёрдо возразила Джейн. – Я была ею и раньше. Я не могла перестать быть ею…

– …из-за такого пустяка, – подсказала Фанни.

– Во мне и в самом деле нет ничего от роковой женщины, – продолжала Джейн. – Ни от корыстной шлюхи, ни от честолюбивой особы. Здесь вы можете отдать мне должное. Чем вы рисковали со мной? Очень немногим…

– Да… Вы лишь хотели быть единственной, кто меня обманывает, – уточнила Фанни с той же мягкостью.

– …но против меня, против нас была ваша снисходительность по отношению к Фару, ваша проклятая снисходительность, ваше так называемое понимание Фару… Ваша мания осыпать его похвалами и бранными словами, в сто раз ещё более льстивыми… Это ваше «превосходство», которое состояло в том, что вы отдавали Фару в распоряжение всех женщин, и которое вы находили почтенным, Фанни? А я – нет. О, нет! А я – нет… Эта ваша черта роняла вас в моих глазах, портила моё представление о вас… Ведь вы, – сказала Джейн, глядя на Фанни с пристрастным восхищением, – вы были мной, но только много лучше.

Она отошла к окну, приподняла на мгновение штору и тотчас уронила её снова, словно желая скрыть то, что увидела там, в застывшей ночи. Она вернулась и, положив руку на плечо Фанни, легонько тряхнула её:

– И вы ещё спрашиваете, не страшно ли мне. А мне очень страшно, я умираю от страха, Фанни! Вы, вы собираетесь избавиться от меня, вы считаете, что маленькие физические любовные упражнения являются преступлениями, когда в них замешана я, вы думаете оторвать меня от Фару, как будто он сам уже давно не сделал этого; вы намереваетесь очистить свой дом и, возможно, обкурить благовониями мою комнату… Но это же чудовищно – столько думать о любви! Ведь это не так уж серьёзно – мужчина, и это не вечно! Мужчина – это… это всего лишь мужчина… Вы думаете, можно встретить хоть одного мужчину – самостоятельного, свободного, готового посвятить вам жизнь? Мужчина никогда не бывает один, Фанни, и это в самом деле ужасно, что у него всегда есть жена, другая любовница, мать, служанка, секретарша, родственница – одним словом, она! Если бы вы знали, каких только женщин мне ни довелось обнаружить возле любовника!.. Это просто омерзительно. Я бы хотела выразиться поделикатнее, но не могу.

Она стояла скрестив руки, причём напряжение в сжимавших предплечья кончиках пальцев было таким сильным, что они побелели. Она вдруг резко налила себе воды в стакан, поднесла было его к губам, потом передумала и протянула его Фанни.