– Спасибо, – поблагодарил Введенский. – Я ценю твое суждение.

– Брось эти церемонии. Нам сейчас не до того.

– А до чего?

– Ты ничего не понимаешь? Или не замечаешь, что вокруг творится?

– А что я должен понимать или замечать?

– Страна накануне больших перемен. Режим насквозь прогнил и шатается. Хотя еще держится. А почему?

– Почему?

– Потому, что одним из его союзников является церковь. Она поддерживает режим, несмотря на все творимые им гнусности. И мы вынуждены бороться и против нее. Твоя книга очень кстати. Она станет одним из наших главных манифестов.

Введенский вдруг подумал о Вере.

– Дима, я не хочу, чтобы она становилась манифестом.

– Прости, Маркуша, в этом ты уже не волен. Автор владеет книгой ровно до того момента, пока он не сдал ее в печать. А дальше у нее начинается своя жизнь, и подчас совсем не та, о которой он думал.

Введенского удивило, но отнюдь не порадовало совпадение их мыслей. Кажется, он ненароком выпустил чересчур большого и грозного джина из бутылки. Он то полагал, что его труд имеет почти исключительно академический интерес. А вот об его практическом применении как то не задумывался. И, судя по всему, напрасно. Но чтобы изменило, если бы он понял это еще до того, как приступил к работе над книгой.

Судя по всему, Бурцев почувствовал его настроение и положил ему руку на плечо.

– Посмотри на этих ребят, – кивнул он головой в зал, – они готовы на все, в том числе и на смерть. Потому что для них невыносимо смотреть на то, что происходит в стране. Да их мало, но поверь, они лучшие. А небольшое число самых лучших и самоотверженных способны победить всю эту огромную инертную массу. Маркуша, ты должен быть среди нас. Тут твое настоящее место.

– Не уверен. Меня отталкивает чрезмерная резкость и непримиримость многих выступлений, в том числе и твоих, которые я тут слышал. У вас все враги. Но так не бывает. Должны же быть друзья, союзники.

– Бывает. Общество насквозь прогнило, нам не найти в нем настоящих союзников. А нерешительные попутчики будут только мешать, путаться под ногами, не давать действовать. Надо отдавать себе в этом отчет. То, что чего кажется, непримиримостью, это на самом деле решимость идти до конца.

– До какого конца? – задумчиво спросил Введенский.

– Пока не выскребем всю эту гниль.

– Ее никогда всю не выскребать. Ни одна такая попытка в мире не удалась. И как отделить гниль от не гнили? Кто это будет делать и на основе каких критериях?

– Ну, уж это мы как нибудь сумеем. Даже если и будут отдельные ошибки и перегибы. Тебе как историку это должно быть особенно известно, что ни один исторический процесс не обходится без них.

– Мне то это известно, только не нравится то, что ты заранее готовишь для всех вас индульгенции на случай совершения ошибок. Но, дорогой Дима, история говорит о том, что это уже преступление. Когда ошибки заранее запланированы и оправданы и прощены, нет сдерживающих факторов ни для чего.

– Тебя послушать, так тут собрались одни преступники.

– Как знать. Многие революционеры начинали свою деятельность, как романтические герои, а завершали, как кровавые маньяки. Между этими двумя ипостасями нет непреодолимой стены.

– Ну, ты даешь, – от удивления даже развел руки Бурцев. – Ты и на меня так смотришь.

– Да, Дима, уж извини, но иногда я пытаюсь предугадать, куда тебя заведет эта дорожка? – не стал кривить душой Введенский.