– Я вижу картины… но силы в них не больше, чем в моих собственных мыслях, – признал он. – Песня рассказывает историю. Вот и все. Но эта песня красива. Чиста и нежна. Я хотел бы послушать еще. – Он снова нахмурился, с подозрением сощурил глаза. – Быть может, в этом и кроется хитрость. Твое пение чарует. Ты хочешь зачаровать… и уничтожить юного Хёда.

– Нет тут никакой хитрости, Арвин, – отвечала Гисла, но он ей не поверил.

Он отослал Хёда в дальние комнаты пещеры и всю ночь сторожил Гислу, пообещав, что наутро отведет ее к человеку по имени Лотгар.

Она свернулась клубочком в своем гнезде, желая заснуть, но не смогла сомкнуть глаз под взглядом Арвина, сверлившим ей спину.

– Ты же знаешь, что он все слышит. Куда бы я его ни послал, он все равно все слышит. Но в этот раз я прошел через лес, подошел прямо к нему, а он и не знал, что я вернулся.

Она ждала, не зная, что сказать, не понимая, чего он от нее хочет.

– Лотгар тебя не обидит.

– Пусть обижает, мне все равно. Но только вели ему действовать быстро. И разить наповал.

Он крякнул:

– Ты странное дитя. Лотгар может от тебя отказаться.

Она знала, что не откажется. Но ничего не сказала.

– Он захочет узнать про твой дом. Лучше все ему рассказать.

Перед глазами возникли выжженные поля, разрушенная деревня. Что такое дом? Родной край? Земля под ногами? Или дом – это люди? Она не спросила.

– У меня нет дома, – прошептала она.

– Зачем ты здесь? – спросил он, снова одолеваемый подозрениями. И страхом.

Лишь поняв, что он боится, она решилась ответить.

– Не знаю. Я это место не выбирала. Вся моя семья умерла. Я тоже хотела умереть, но море меня не приняло. Меня не принял Один. И смерть. И никто не примет. Ни ты, ни кто‐то другой.

Ее голос звучал так жалобно, что она мысленно обругала себя, но, когда Арвин снова заговорил, тон его смягчился:

– Дочь Сонгров, ты не можешь остаться здесь.

– Я и не хочу здесь оставаться, – сказала она.

То была и правда… и ложь. Ей не хотелось иметь ничего общего с Арвином, но очень хотелось остаться с Хёдом.

– Хёду это во вред, – прибавил Арвин.

– Почему? – спросила она, уже зная, чтó он ответит.

– Все его чувства притупляются, когда ты рядом с ним.

– Все его чувства? – Нет, неправда.

– Все чувства, кроме зрения, – уточнил Арвин. – Когда он видит, то уже ничего не слышит. Не чувствует. Словно мучимый жаждой пьянчужка, он хватается за то, что считает чудодейственным эликсиром. Ты не можешь петь ему вечно. А как только ты замолчишь… он снова погрузится во тьму.

– Значит, я не буду ему петь, – пообещала она.

Он презрительно фыркнул.

– Ты все твердишь о рунах. Ты за них боишься? Я не умею писать слова. Не умею читать. Я не знаю твои глупые руны, – сказала она.

Он свирепо уставился на нее, но она продолжала, надеясь его убедить:

– Хёд говорит, ты хранитель пещеры. Мне твоя пещера не нужна. Мне совсем ничего не нужно… кроме, может, еды да места для сна. – Ей хотелось есть. Аппетит возвращался.

Быть может, это значило, что она снова ценила жизнь и потому не хотела умереть. Плохой знак. Прежде она уже ценила и свою жизнь, и жизнь тех, кто был ей дорог. Этого больше не будет. Но ей нужно было где‐нибудь жить.

– Я вовсе не знаю руны, – повторила она. – Я знаю лишь песни.

То были неправильные слова.