– Да здравствует мальчик из храма, – произнесла Альба, и слезы заструились по ее покрытым пылью щекам.

– Да здравствует Долфис! – выкрикнул Дакин.

– Да здравствует король Байр, – проговорила Тень, в знак согласия поднимая к небесам окровавленный кинжал.

– Да здравствуют Бальдр и Хёд, – прошептала Гисла.

И Хёд подошел к ней и взял ее за руку.

Эпилог

Он не привык быть счастливым – быть может, никогда не привыкнет. Они с Гислой произнесли клятвы у алтаря, извлеченного из‐под обломков храма, и король Байр объявил их мужем и женой, хоть и споткнулся, произнося имя Гислы. Для Байра и сестер она навеки была Лиис из Лиока – и откликалась на оба имени. Она отказалась вернуться в Тонлис, хотя он ей и предлагал. Он верил, что сумеет сам пересечь море, в особенности теперь, когда ему могли показать дорогу ее глаза.

– Здесь мой дом. Ты мой дом, – сказала она без колебаний, и он поклялся, что сделает этот дом лучшим на целом свете.

Им предоставили комнату во дворце – комнату для почетных гостей, – хотя он был бы счастлив и в крошечной каморке у лестницы. У Гислы в жизни не было собственной комнаты, даже собственного угла, и потому она легко приспособилась к порядку, который был ему необходим.

– Не перестаю удивляться тому, что ты слышишь, когда я голодна, но спотыкаешься о мои башмаки, – посмеивалась она.

Дворец кишел разномастными обитателями, но у них был свой собственный дом. Счастливый, замечательный дом. О большем он никогда и не смел мечтать.

Все привечали Хёда, никто его не сторонился, хотя Тень и старалась не приближаться к нему. Она скорбела. Она сама назначила себя Верховной хранительницей и целыми днями работала не покладая рук, но ее сердце было разбито. Хёду она не доверяла: его необычность чересчур походила на ее собственную. К тому же на ее мнение о нем могли повлиять подозрения мастера Айво – а быть может, и самого Дагмара.

Хёда растили, чтобы он стал хранителем, и потому он предложил помочь разобрать развалины храма, сохранить все то ценное, что в них удалось бы найти. Он знал названия рун, умел их чертить и оживлять, но Тень не была готова к общению с ним, к его советам, и Хёд не стал настаивать. Он так и не понял, хочет ли, чтобы руны вообще сохранились.

То был парадокс. Восстановить прошлое, не понимая его – не вникая ни в его победы, ни в его поражения, – означало начать все сначала, а не идти вперед. Сейлок мог многому научиться у рун – но всем было бы лучше, если бы рунам больше не поклонялись. Сейлоку были нужны хранители, чтобы сдерживать власть короля, – но, быть может, отныне им следовало хранить не руны, а веру и справедливость.

Принцесса Альба – королева Альба – приняла его с распростертыми объятиями. Почти каждый день она просила его приложить ладони к ее животу, прислушаться к ребенку, что рос у нее внутри.

– Сегодня ты уже можешь сказать, дочь это или сын? – спрашивала она.

– У меня нет опыта в подобных делах, государыня, – всегда отвечал он. – Знаю только, что сердце у ребенка сильное и бьется ритмично… и потому я сказал бы, что это дочь. Сердце дочери… звучит по‐другому.

В утробе Гислы тоже слышалось биение сердца. Двух сердец. И Хёд готов был поспорить, что это мальчики. Братья.

– Мы назовем их Бальдром и Хёдом, – объявила Гисла, и он не сумел ее отговорить.

Он не привык быть настолько счастливым. И, быть может, никогда не привыкнет.