— Вот в этом вся ваша суть! — с пафосом воскликнула Надежда. — Для вас не существует людей, их чувств и душевных движений. Если человек влюблен и готов умереть от безответной любви, значит, он сумасшедший. Если человек стар и немощен, значит, его можно списать со счетов. На вашем месте я не стала бы затевать разговор об искренних движениях души.

С этими словами она вскочила и стала пробираться к выходу, прикладывая к глазам платок. Саша заметила, как через некоторое время к выходу пошел и майор Мелешко.

Сташевский объявил перерыв.

17. Где-то далеко в памяти моей…

Было ясно, что Манефа Николаевна Урбанская к приходу Владимира Томашевича готовилась. Встретив его прямо на лестнице у главного входа в здание Театральной академии на Моховой, она являла собой зрелище воистину незабываемое. В вишневом вязаном платье с шалью по моде не прошлого даже, а позапрошлого века, с идеальной прической, в которой не было ни единого седого волоса, увешенная неимоверным количеством колье и браслетов (приблизившись, Томашевич осознал, что на Урбанской висит целое состояние — украшения были подлинными), она походила на гордый маяк в бушующем море: шумными волнами набегали на нее девочки и мальчики, будущие служители Мельпомены, набегали — и отскакивали, а она, ни на что не обращая внимания, стояла с надменным лицом и всматривалась в одной ей видимую даль. Лет старухе было за сто, хотя года ее рождения точно никто не знал — в свое время, по слухам, она подделала документы. Так доверительно сообщили Томашевичу в отделе кадров, когда он по телефону попросил дать сведения о старейших сотрудниках Театральной академии.

Урбанская училась, а потом работала в этом заведении чуть ли не со дня его основания и, что самое главное, обладала феноменальной памятью. Она помнила не только всех преподавателей и студентов «театралки», но и весь бессчетный сонм неудачливых абитуриентов, кому не выпало счастье учиться в этих стенах. Позвонив в архив, где Манефа Николаевна уже больше пятидесяти лет работала в качестве начальника и единственного сотрудника, Томашевич не стал ничего врать, а честно объяснил старухе причину своего интереса. Когда Урбанская отвечала ему, в ее голосе слышались довольные нотки — «динозавриха» была рада почувствовать себя хоть кому-то полезной.

В двери Театральной академии входило множество людей, но она сразу распознала в сыщике своего визитера, надменно кивнула ему и покровительственно улыбнулась. Томашевич ощутил себя молоденьким гусаром, представляемым императрице, и подобострастно приложился к тощей морщинистой руке, за что Манефа Николаевна одарила его еще более благосклонной улыбкой. Рука пахла хорошими духами и «Беломором».

— Пройдемте в мой сейф, молодой человек, — произнесла Урбанская красивым, чуть хрипловатым голосом и повела слегка обалдевшего Томашевича мимо вахты.

Вскоре они оказались в небольшом холле, где между стеклянными витринами, в которых безвольно висели куклы с унылыми лицами, действительно обнаружилась гигантская, доходившая до потолка дверь старинного банковского сейфа. На двери имелись два огромных колеса, полуметровая поворотная рукоять и вполне современный кодовый замок. Манефа Николаевна потыкала острым костлявым пальцем в кнопки замка, извлекла из-под вязаной шали тяжелую связку ключей и стала по очереди вставлять их в многочисленные отверстия сказочной двери. В результате что-то щелкнуло, Урбанская перевела дух и попросила:

— Помогите мне, молодой человек. Вот это колесо нужно крутить до упора по часовой стрелке, а вот это — против.

Томашевич с готовностью схватился за большее колесо и напряг мускулы. Но попытка оказалась тщетной. Круглая рукоять сейфа не поддалась ни на йоту.